[.Спирит- Душа Прерий.]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [.Спирит- Душа Прерий.] » Беседка » Читайте!. И пишем мнение


Читайте!. И пишем мнение

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Выкладываем тексты любимых рассказов. И пишем мнение.

0

2

Предисловие. По моему личному мнению, так должен был закончиться Спирит. Но это только мое мнение. Не обижайтесь, пожалуйста.

Э.Сетон-Томпсон.

   

   
МУСТАНГ-ИНОХОДЕЦ

   

   

   
1

   

   
Джо Калон бросил седло в пыль, пустил лошадей на свободу и с грохотом вошел в дом.

- Обед готов? - спросил он.

- Через семнадцать минут, - отвечал повар, взглянув на часы с важным видом начальника железнодорожной станции.

Повар был всегда чрезвычайно точен на словах, но на деле не соблюдал никакой точности.

- Ну, как дела? - спросил у Джо его товарищ Скрат.

- Превосходно, - отвечал Джо. - Скот, по-видимому, хорош, телят много. Я видел табун мустангов мустанг - дикая лошадь, который ходит на водопой к источнику Антилопы. Есть там и пара жеребят. Один маленький, черненький - красавец, прирожденный иноходец конь, который в беге один шаг делает одновременно двумя левыми ногами, другой - двумя правыми. Я гнался за ним около двух миль, и он все время вел табун, ни разу не сбиваясь с рыси. Я для забавы нарочно погнал лошадей, но так и не сбил его с иноходи!

- А ты не выпил ли чего-нибудь лишнего по пути?

- Сам-то ты разве не ползал вчера на четвереньках?

- Обедать! - крикнул повар, и разговор сразу прекратился.

На следующий день ковбои ковбой - пастух, стерегущий стада верхом на лошади перебрались на другое пастбище, и мустанги были позабыты.

Через год скот снова пригнали в этот же уголок Новой Мексики, и ковбои опять увидели табун мустангов.

Черный жеребенок превратился уже в вороного годовалого коня на тонких, стройных ногах, с блестящими боками, и ковбои могли собственными глазами убедиться в странной особенности мустанга: он был в самом деле прирожденным иноходцем.

Джо тоже находился тут, и ему тотчас же пришла в голову мысль, что не худо было бы поймать эту лошадку. Жителя восточных штатов такая мысль не удивила бы, но на западе, где лошади стоят дешево, поимка дикого мустанга не может привлекать ковбоев. Поймать мустанга нелегко, но даже если это удастся, он до конца останется диким животным, совершенно бесполезным и неукротимым.

Многие скотоводы считают даже за правило убивать мустангов, так как мустанги не только портят пастбища, но подчас и уводят за собой домашних лошадей, которые быстро привыкают к дикой жизни и навсегда пропадают.

Дикий Джо Калон превосходно знал лошадей и все их особенности. Он говорил:

- Никогда я не видывал белой лошади, которая не была бы кроткой! Или гнедой - без норова... Ну, а вороная лошадь всегда упряма как осел и зла, как бес. Дай ей когти - и она справится даже со львом!

Итак, если мустанг - совершенно бесполезное животное, то вороной мустанг вдвойне бесполезен. Скрат не видел никакого смысла в желании Джо непременно завладеть и взнуздать этого годовалого мустанга.

Однако на второй год Джо так и не удалось ничего предпринять.

Джо был простым пастухом, он получал двадцать пять долларов в месяц, и свободного времени у него было немного.

Как и большинство его товарищей, ковбоев, он мечтал о том, что когда-нибудь станет обладателем ранчо ферма в американских степях и заведет собственное стадо. У него было свое тавро клеймо, зарегистрированное должным образом в Санта Фе. Но единственный представитель рогатого скота в его стаде, на которого он мог наложить это тавро, был теленок, родившийся от одной старой коровы.

У Джо было законное право накладывать свое тавро на всякое неклейменое животное. Однако, когда Джо получал свой расчет осенью, он никак не мог удержаться от соблазна "погулять в городе". Вот почему все его имущество состояло по-прежнему только из седла, постели и старой коровы. Но он не терял надежды, что удастся "выкинуть какую-нибудь штуку", которая даст ему возможность сразу разбогатеть. Однажды его осенила мысль, что вороной мустанг может принести ему счастье, и он стал выжидать удобного случая, чтобы завладеть им.

Но Джо еще ни разу не встречал вороного мустанга, хотя часто слыхал о нем, так как жеребенок превратился теперь в сильного молодого трехлетнего коня, который уже обращал на себя внимание.

Источник Антилопы находился в открытой степи, на равнине. Разливаясь, он превращался в маленькое озеро, окруженное осокой; когда же вода спадала, оставалось лишь большое плоское пространство черного ила, на котором местами блестели белые пятна соли, а посередине, в углублении, журчал источник. Вода в нем была хорошая, питьевая. В этой местности не было другого водопоя на много миль кругом.

Эта степь стала излюбленным пастбищем вороного жеребца, хотя она постоянно служила выгоном и для коров и домашних лошадей.

Здесь паслись преимущественно клейменые стада. Управляющий Фостер, совладелец стад, был человек предприимчивый. Он уверял, что, если здесь развести улучшенные породы домашних животных, доходы повысятся. У него был уже десяток полукровных кобыл, высоких, хорошо сложенных, с глазами лани. Рядом с ними обыкновенные лохматые лошадки казались жалкими заморышами.

Одна из этих красивых кобыл всегда оставалась в конюшне для работы, но девять других, вскормив жеребят, обыкновенно разгуливали на свободе.

Лошадь всегда умеет отыскать дорогу к лучшему пастбищу. И девять кобыл легко нашли путь к источнику Антилопы. Когда позднее, летом, Фостер с товарищем отправился их разыскивать, он скоро их увидел. Но при них находился черный, как уголь, жеребец, оберегавший их, как хозяин. Он носился кругом, сгоняя их вместе, и его блестящая вороная масть резко отличалась от золотистой масти кобылиц.

Кобылицы были кроткого нрава, и, конечно, их нетрудно было бы загнать домой, если бы не вороной жеребец. Он, по-видимому, заразил своей дикостью и кобылиц, и они умчались, оставив далеко за собой неуклюжих лошадок с их всадниками.

Это взбесило обоих скотоводов. Они взялись за ружья и стали выжидать случая застрелить "проклятого жеребца". Но как стрелять, если девять шансов против одного, что пуля попадет в кобылицу?

Целый день прошел в бесплодных попытках. Мустанг-иноходец - это был он - не отпускал от себя своей семьи и вместе с нею скрылся среди южных песчаных холмов.

Раздосадованные скотоводы отправились домой на своих заморенных лошадках, поклявшись отомстить виновнику их неудачи.

Большой вороной конь с черной гривой и блестящими зеленоватыми глазами самовластно распоряжался во всей округе и все увеличивал свою свиту, увлекая за собой кобылиц из разных мест, пока его табун не достиг численности по крайней мере двадцати голов.

Большинство кобылиц, следовавших за ним, были смирные, захудалые лошади, и среди них выделялись своим ростом те девять породистых кобыл, которых вороной конь увел первыми.

Табун этот охранялся так энергично и ревниво, что всякая кобыла, раз попавшая в него, могла уже считаться безвозвратно потерянной для скотовода, и сами скотоводы очень скоро поняли, что мустанг, поселившийся в их области, приносит им слишком большой убыток.

   

   

   
2

   

   
Это случилось в декабре 1893 года. Я был новичком в стране, когда выехал с фургоном из ранчо на Пиньяветитосе по направлению к Канадской реке.

Провожая меня в дорогу, Фостер сказал:

- Смотрите, если вам представится случай увидеть проклятого мустанга, не промахнитесь и всадите в него пулю.

Это было первое, что я услыхал об иноходце, и только по пути узнал его историю от моего проводника, Бернса. Я сгорал от любопытства. Мне страстно хотелось увидеть этого знаменитого мустанга, и я был несколько разочарован, когда оказалось, что у источника Антилопы, куда мы пришли на другой день, нет ни мустанга, ни его табуна.

На следующий день, когда мы перешли реку Аламозо Арройо и снова поднимались к волнистой равнине, Джек Берне, ехавший впереди, вдруг припал к шее своей лошади и, повернувшись ко мне, сказал:

- Приготовь ружье! Вон жеребец!

Я схватил ружье и поспешил вперед. Внизу, в овраге, пасся табун лошадей. Среди кобыл стоял большой вороной мустанг.

Он, вероятно, услыхал шум нашего приближения и почуял опасность. Он стоял, подняв голову и хвост. Ноздри у него раздулись.

Мустанг показался мне образцом лошадиной красоты, самым благородным конем из всех когда-либо скакавших по степям, и уже одна мысль о том, что этот красавец может превратиться в кучу падали, была мне отвратительна.

Джек убеждал меня стрелять скорее, но я медлил.

Мой вспыльчивый спутник выбранил меня за медлительность. Сердито буркнув: "Дай мне ружье!", он схватил его, но я повернул ружье дулом вверх, и оно нечаянно выстрелило.

Табун встрепенулся. Вороной мустанг заржал, зафыркал и забегал вокруг табуна. Все кобылицы сгрудились в круг и поскакали вслед за своим вожаком. Их скрыло облако пыли.

Жеребец скакал то с одной, то с другой стороны табуна. Он следил за каждой кобылой в отдельности и далеко угнал их.

Я не сводил с него глаз, пока он совсем не исчез вдали; и, насколько я мог судить, он ни разу не сбился с шага.

Джек, конечно, не пожалел крепких выражений для меня, моего ружья и мустанга. Но, несмотря на его брань, я все же с радостью думал о красоте и силе этого вороного иноходца. Нет, я не стал бы портить его атласную шкуру из-за каких-то уведенных кобыл!

   

   

   
3

   

   
Существует несколько способов ловить диких лошадей. Один из них заключается в том, чтобы пулей задеть лошадь по затылку так, чтобы на миг оглушить ее, и тогда накинуть на нее лассо. Это называется "смять лошадь".

- Да, да! Я видал сотни раз, как люди ломали себе шею при этом, но не видал до сих пор ни одного мустанга, который был бы "смят", - критически замечал Дикий Джо.

Порой, если условия местности позволяют, табун загоняется в кораль (загородку). Имея в своем распоряжении хороших лошадей, можно иногда догнать табун, но самый простой способ, как это ни покажется невероятным на первый взгляд, - это "уходить" мустанга (загнать его до изнеможения).

Слава знаменитого жеребца, который никогда не сбивался с иноходи в галоп, все возрастала. О нем, о его быстроте, о его поступи и чутье, рассказывали самые невероятные истории. Когда же старик Монтгомери из ранчо Треугольник вдруг явился в трактир Уэлса в Улейтоне и в присутствии свидетелей объявил, что даст тысячу долларов за этого жеребца, надежно запертого в фургоне, если только, конечно, все эти рассказы не вранье, то с десяток молодых пастухов загорелись желанием попытать счастья, как только кончится срок их договоров с хозяевами и они будут свободны.

Дикий Джо решил опередить всех. Больше нельзя было терять времени. И хотя срок его службы еще не кончился, он провел всю ночь в приготовлениях к охоте.

Он взял у приятелей взаймы немного денег и снарядил экспедицию из двадцати хороших верховых лошадей, кухонного фургона и запасов провизии на две недели для трех человек: самого себя, товарища Чарли и повара.

Покончив с этими приготовлениями, он выехал из Клейтона с твердым намерением "уходить" чудесного, быстроногого иноходца. На третий день он уже достиг источника Антилопы и, так как приближался полдень, нисколько не удивился, увидев, что вороной иноходец спускается к водопою вместе со всем своим табуном.

Джо спрятался и не показывался до тех пор, пока все лошади не напились, так как он знал, что животное, испытывающее жажду, всегда бежит лучше, нежели то, которое отяжелело от выпитой воды.

После этого Джо, выйдя из засады, спокойно поехал вперед. Мустанг подал сигнал к тревоге примерно за полмили от него и тотчас же погнал свой табун к юго-востоку, в заросли. Джо галопом помчался за табуном, пока снова не увидел его, затем вернулся и приказал повару, исполнявшему также обязанности кучера, ехать на юг, к реке Аламозо Арройо. Сам же он снова отправился к юго-востоку, следом за мустангом.

Проехав мили две, он опять увидел иноходца. Пустив шагом свою лошадь, он подъехал к лошадям так близко, что табун испугался и ускакал к югу. Но Джо поскакал наперерез и через час снова встретил табун. Он незаметно приблизился к лошадям, и опять повторилось то же самое: новая тревога и бегство. Так прошел весь день.

Мустанги описывали круги, постепенно двигаясь к югу, и, когда солнце уже спустилось к горизонту, они находились - на это и рассчитывал Джо - опять вблизи реки Аламозо Арройо. Мустанги снова были у него под рукой, и Джо, спугнув их еще раз, вернулся к фургону. Его товарищ, отдыхавший до тех пор, продолжал погоню на свежей лошади.

После ужина фургон двинулся к верхнему броду на Аламозо, как было условлено раньше, и там Джо расположился на ночлег.

Между тем Чарли следовал за табуном. Дикие лошади не убегали так стремительно, как вначале, потому что их преследователь не подавал виду, что хочет напасть на них, и они мало-помалу стали привыкать к его присутствию. Их легче было найти с наступлением сумерек, так как в табуне была одна кобыла светлее других, выделявшаяся в темноте. Молодой месяц тоже помогал преследовать табун, и Чарли, полагаясь на чутье своей лошади, предоставил ей выбирать дорогу и спокойно скакать за табуном, среди которого виднелась, точно призрак, светлая кобыла. Наконец все потонуло в ночной темноте. Тогда он слез с лошади, расседлал ее и оставил пастись, а сам, завернувшись в одеяло, быстро заснул.

При первых же лучах зари Чарли был уже на ногах и с помощью светлой кобылы скоро нашел табун, проехав не более полумили. Увидев его, иноходец громко заржал, и табун обратился в бегство.

Но на первом же пригорке лошади остановились, чтобы посмотреть, кто это так упорно их преследует. Через минуту мустанг, решив, вероятно, что он узнал уже все, что ему нужно, распустил гриву по ветру и двинулся вперед своей неутомимой, ровной иноходью, словно черный метеор, увлекая за собой весь табун.

Лошади повернули к западу, и после нескольких повторений той же самой игры - бегства, погони, встречи и снова бегства - они достигли около полудня старой сторожевой вышки индейцев. Там их подстерегал Джо. Длинная, тонкая струйка дыма дала знать Чарли, что его ждут, и Чарли тотчас же дал ответный сигнал при помощи своего карманного зеркальца, отражавшего солнечные лучи. Джо вскочил на свежую лошадь и пустился в погоню, а Чарли сел поесть и отдохнуть.

Весь следующий день Джо гнал мустангов, стараясь удерживать их на окружности большого круга, по хорде которого двигался фургон. Перед заходом солнца он подъехал к переправе, где уже ждал его Чарли со свежей лошадью и пищей. Джо продолжал погоню весь вечер и даже часть ночи. Дикий табун, по-видимому, немного уже начал привыкать к присутствию безвредных незнакомцев. Кроме того, сказывалось и утомление. Табун уже не находился более в степях с хорошей, сочной травой, а лошади преследователей получали овес. Давало себя чувствовать также и постоянное нервное напряжение. Оно лишало диких лошадей аппетита, но усиливало жажду. Преследователи давали лошадям возможность пить много и часто. Напившейся лошади трудно бежать: ноги у нее становятся точно деревянные и дыхание затрудняется. Джо поэтому почти не поил свою лошадь. И он и его конь были вполне свежи, когда наконец остановились на ночлег.

На рассвете Джо легко отыскал мустангов. Они вначале пустились бежать, но скоро пошли шагом. Сражение, по-видимому, было уже почти выиграно, так как главная трудность такого преследования заключается в том, чтобы не терять из виду мустангов первые два-три дня, пока они еще не утомлены.

Все это утро Джо не упускал из виду табун и почти постоянно находился вблизи от него. Около десяти часов утра Чарли сменил его у горы Хозе. В этот день мустанги ушли от него вперед всего на четверть мили и передвигались уже далеко не с такой легкостью, как раньше.

К вечеру Чарли сел опять на свежую лошадь и продолжал погоню, как и раньше.

На следующий день мустанги шли уже понурив головы, и, несмотря на все усилия вороного иноходца, временами расстояние, отделявшее их от погони, было не более ста шагов.

Четвертый и пятый день прошли так же. Табун уже опять приближался к источнику Антилопы. До сих пор все все шло так, как предполагалось: погоня описывала большой круг, фургон же двигался внутри по меньшему кругу. Дикий табун возвращался к источнику совершенно утомленный, охотники же ехали бодрые, на свежих лошадях.

В течение всего этого дня, до самого вечера, мустангов не подпускали к воде, а когда их наконец пригнали к источнику Антилопы, то дали им вволю напиться. Тут наступил для искусных охотников, лошади которых получали овес и берегли силы, ожидаемый миг столь долгой погони. Опившихся лошадей нетрудно бывает поймать и стреножить.

До сих пор все шло блестяще. Но вороной жеребец был как будто выкован из железа. Его непрерывный, плавный шаг не изменился и оставался все таким же, как в первый день охоты. Он постоянно скакал взад и вперед вдоль табуна, побуждая его ржаньем и собственным примером к бегству. Но силы лошадей уже истощились. Светлая кобыла, помогавшая охотникам отыскивать табун в темноте, была покинута табуном уже несколько часов назад и находилась при последнем издыхании. Остальные кобылы, по-видимому, уже потеряли всякий страх перед всадниками, и было ясно, что скоро они станут добычей Джо.

А жеребец, который был целью всех трудов, оставался недосягаемым по-прежнему.

Товарищи Джо хорошо знали его вспыльчивый нрав и нисколько не удивились бы, если бы он в припадке внезапной ярости попытался застрелить непобедимого вороного жеребца. Но Джо был далек от этой мысли.

В течение всей недели гоняясь за ним, он ни разу не видел, чтобы вороной скакал галопом. Джо испытывал восхищение, свойственное всякому хорошему наезднику перед такой чудесной лошадью; это восхищение все возрастало, и он скорее готов был застрелить свою собственную лучшую лошадь, нежели это великолепное животное.

Стоило ли даже брать награду, назначенную за его поимку? Джо начинал колебаться. Сумма была не маленькая, но эта лошадь уже сама по себе представляла капитал, так как могла стать родоначальником породы иноходцев.

Но мустанг, за которого была назначена награда, все еще бегал на воле. Нужно было кончать охоту.

Джо оседлал свою лучшую лошадь. Это была кобыла восточной крови, но выросшая в прериях. Конечно, Джо никогда не мог бы приобрести такую прекрасную лошадь, если бы не одна странная слабость, которой она была подвержена. В этих краях растет ядовитая трава, называемая локо. Обычно скот никогда не ест этой травы, но если случайно какое-нибудь животное попробует ее, то оно начинает отыскивать ее повсюду. Действие этой травы отчасти похоже на действие морфия, и лошадь, пристрастившаяся к ней, года через два погибает от бешенства. Про такое животное местные жители говорят, что оно "одержимо локо". И лучшая лошадь Джо имела в глазах дикий блеск, который указывал знатоку, в чем тут дело. Но это была сильная и проворная лошадь, и поэтому Джо выбрал ее для окончания охоты.

Джо поскакал вперед, к табуну. Он бросил лассо на землю, потащил его за собой, чтобы выровнять веревку, затем обмотал его аккуратными петлями вокруг ладони левой руки и, в первый раз за всю охоту пришпорив лошадь, пустился прямо к жеребцу.

Началась бешеная скачка. Перепуганные кобылы бросились в разные стороны, уступая дорогу. Свежая лошадь скакала галопом по степи, а впереди нее, сохраняя прежнее расстояние, бежал жеребец, как и прежде не сбиваясь со своей знаменитой иноходи.

Это было просто невероятно. Джо подстрекал и голосом и шпорами свою лошадь. Она летела, как птица, но расстояние между нею и жеребцом не уменьшалось ни на один дюйм.

Вороной миновал равнину и холм, поросший травой, спустился на предательскую песчаную поляну и оттуда - в луговую полосу, где его встретили лаем сурки. Джо скакал вслед за ним. Он едва верил своим глазам. Расстояние между ними и жеребцом не только не уменьшилось, но даже как будто увеличилось. Джо проклинал судьбу, шпорил и понукал свою бедную лошадь и довел ее наконец до крайнего возбуждения. Глаза несчастного животного блуждали, голова качалась в разные стороны, и лошадь уже не смотрела на землю, не выбирала дорогу. И вдруг нога ее провалилась в барсучью нору. Лошадь упала, а вместе с нею полетел на землю и всадник. Джо больно ушибся, но все же поднялся на ноги и попытался поднять свою ошеломленную лошадь. Бедняжка сломала себе ногу.

Джо прекратил выстрелом из револьвера страдания своей легконогой лошадки и отнес седло назад в лагерь. А иноходец между тем продолжал бежать, пока не скрылся из виду...

Нельзя было все же считать это поражением, так как у них в руках оказались кобылы. Джо вместе с Чарли отвел их в кораль, к их хозяину, и потребовал хорошей награды.

Но для Джо этого было мало. Он мечтал овладеть жеребцом. Теперь, когда ему стали известны все его достоинства, он старался придумать какой-нибудь новый план.

   

   

   
4

   

   
Поваром в этой поездке был Бэтс - мистер Томас Бэтс, как он называл себя в почтовом отделении, куда являлся регулярно за письмами и денежными переводами, которых никто никогда и не думал посылать ему. Ковбои прозвали его Том Индюшиный След, потому что его тавро имело форму индюшиного следа. Бэтс уверял, будто это клеймо носят на своих боках бесчисленные стада коров и лошадей, пасущиеся среди неведомых северных равнин.

Когда Бэтсу предложили участвовать в этой экспедиции пайщиком, он насмешливо заметил, что лошадей продают теперь по двенадцати долларов за дюжину. Действительно, в том году лошади стоили очень дешево, поэтому он предпочел получать жалованье, хотя бы и очень небольшое.

Но никто, видевший хотя бы только один раз иноходца, не мог остаться к нему равнодушным. Так случилось и с Индюшиным Следом. Теперь он сам пожелал сделаться хозяином этого мустанга, однако не знал, как добиться этого. Но однажды он повстречался с неким Биллом Смитом, более известным под кличкой Билл Подкова, потому что тавро его скота имело форму подковы. Поедая мясо и хлеб, запивая его дрянным кофе, Билл Подкова сказал:

- Я видел сегодня этого иноходца, да притом так близко, что мог бы заплести ему хвост!

- И ты не стрелял?

- Чуть было не выстрелил.

- Дурак! - вмешался сидящий на другом конце стола пастух, владевший тавром "двойное Н". - Я думаю, что этот жеребец будет носить мое тавро еще до новолуния.

- Тебе придется поспешить, иначе ты найдешь "треугольник с точкой" у него на боку, когда снова с ним встретишься.

- Где же ты встретил его?

- Вот как было дело. Я ехал по степи у источника Антилопы и вдруг увидел, что на высохшем иле среди зарослей камыша что-то лежит. Я думал, что это какая-нибудь корова из нашего стада, подъехал ближе и увидел лошадь, лежавшую плашмя. Ветер дул от нее ко мне, и потому я мог подъехать совсем близко. И что же я увидел? Это был иноходец, мертвый, как пень! Однако он не был вздут, как это бывает с трупом, и я не заметил, чтобы он был ранен. Не ощутил я также и никакого дурного запаха. Я не знал, что и думать, как вдруг, вижу, он дернул ухом, на которое села муха. Тут я понял, что он не мертв, а только спит. Тогда я снял веревку и свернул ее, но тут заметил, что веревка стара и перетерлась местами. Подпруга была у меня тогда одна, и я подумал, что моя лошадь весит около семисот фунтов, а жеребец - тысячу двести. Поэтому я и сказал себе: "Не стоит пробовать! Я только порву подпругу, упаду сам и потеряю седло". Я стукнул по луке седла рукояткой плети - и... посмотрели бы вы на мустанга! Он подскочил в воздух по крайней мере на шесть футов и бросился со всех четырех ног, фыркая, точно паровоз. Его глаза готовы были выскочить, и он мог ускакать прямо в Калифорнию. Он уже там, должно быть, если только не убавил хода. Но я клянусь, что он ни разу не сбился с иноходи!

Рассказ этот Билл то и дело пересыпал разными крепкими словечками. При этом он усердно жевал и глотал, так как был человек здоровый. Все ему поверили, потому что Билл пользовался репутацией надежного парня, которому можно верить. Из присутствовавших один только старик Индюшиный След ничего не сказал, но слушал он, как видно, внимательнее всех, так как рассказ этот подсказал ему новый план.

Покуривая свою послеобеденную трубку, он обдумал этот план как следует, но, решив, что ему одному не справиться с ним, посвятил в свою тайну Билла Подкову. Таким образом, составилось новое товарищество для ловли иноходца, или, другими словами, для получения награды в тысячу долларов, обещанных за него.

Источник Антилопы оставался по-прежнему привычным водопоем для мустанга. Уровень воды упал, и между осокой и водоемом образовался широкий пояс высохшего черного ила. В двух местах этот пояс пересекали тропинки, проложенные дикими животными, приходившими сюда на водопой. Лошади и дикие звери обыкновенно придерживаются таких тропинок, рогатый же скот пробирается прямо сквозь заросли осоки.

Выбрав одну из этих тропинок, оба приятеля взялись за работу и выкопали лопатами яму длиной в пятнадцать футов, шириной в шесть и глубиной в семь. Им пришлось проработать двадцать часов без отдыха, так как надо было все закончить в промежутке между двумя водопоями мустанга. Работа была очень тяжелая. Когда яма была вырыта, ее искусно закрыли жердями, хворостом и землей, так что она стала совсем незаметной. Покончив с этим делом, оба приятеля спрятались на некотором расстоянии в ямах, приготовленных ими для себя.

Около полудня к водопою явился иноходец. Он был теперь один, так как его табун находился в плену. У противоположной стороны источника была вторая тропинка, но, судя по следам, лошади редко пользовались ею. И все же старый Том из осторожности забросал ее камышом, чтобы иноходец непременно пошел по той тропинке, где была вырыта яма.

Какой недремлющий гений охраняет безопасность диких животных? Иноходец пошел не через яму, а через камыши. Он спокойно подошел к воде и начал пить.

Ловцам оставалось еще одно средство. Когда иноходец наклонил голову, чтобы вторично потянуть воду, Бэтс и Смит выскочили из своих ям, быстро забежали в тыл мустангу и выстрелили из револьвера в землю позади него.

Мустанг понесся своей знаменитой иноходью прямо к устроенной для него западне. Еще секунда - и он должен попасть в яму! Вот он бежит по тропинке, где вырыта яма... Охотники считают его уже пойманным. Он скоро будет в их руках.

Но свершилось невероятное. Одним могучим прыжком иноходец перескочил яму и, взрывая землю копытами, исчез вдали. Он умчался, чтобы не возвращаться больше к источнику Антилопы.

   

   

   
5

   

   
Дикий Джо был человек предприимчивый. Он хотел во что бы то ни стало поймать мустанга и, когда узнал, что и другие тоже добиваются этого, немедленно приступил к выполнению нового плана. Он решил испробовать тот способ, к которому прибегает шакал, чтобы поймать быстроногого кролика, а индеец - чтобы поймать антилопу. Этот старинный способ называется "охотой с подставой".

Область, по которой бродил мустанг-иноходец, представляла собой треугольник в шестьдесят квадратных миль, ограниченный с юга и с севера реками, а с запада - горами. Предполагалось, что мустанг никогда не уходит за пределы этой области, а источник Антилопы всегда служит ему главной квартирой.

Джо хорошо знал эту местность. Он изучил все ее родники и все ущелья.

Если бы он имел в своем распоряжении пятьдесят хороших лошадей, он мог бы распределить их таким образом, чтобы все важные пункты оказались занятыми. Но он смог бы получить только двадцать хороших лошадей и столько же хороших всадников. На большее ему рассчитывать не приходилось.

Лошадей кормили овсом в течение двух недель до начала охоты. Затем они были посланы вперед, и каждому из всадников были даны подробные указания, что ему надо делать. Они были на своих местах за сутки до погони.

В назначенный день Джо отправился вместе с фургоном к источнику Антилопы и, остановившись в стороне, в маленькой ложбине, стал дожидаться событий.

Наконец он явился, этот черный, как уголь, жеребец. Он пришел одинокий из-за южных песчаных холмов и спокойно спустился к источнику. Он обошел его сначала кругом, разнюхивая, не спрятался ли там какой-нибудь враг. Затем он подошел к воде в таком месте, где совсем не было тропы, и начал пить.

Джо смотрел на него и желал, чтобы он поглотил как можно больше воды - целую бочку. В тот момент, когда мустанг повернулся, чтобы пощипать траву, Джо пришпорил свою лошадь. Мустанг услышал стук копыт, увидел всадника и умчался.

Он направился прямо к югу все той же знаменитой развалистой иноходью. Расстояние между ним и его преследователем все увеличивалось. Достигнув песчаных холмов, он помчался дальше, сохраняя свой правильный шаг. Переутомленная лошадь Джо проваливалась в песок на каждом шагу и отставала все больше и больше.

Дальше было ровное место, где лошадь Джо могла несколько наверстать потерянное расстояние, но затем начался длинный спуск, по которому лошадь не решалась бежать во всю прыть и снова стала отставать.

Однако Джо продолжал скакать за иноходцем, не щадя ни хлыста, ни шпор. Одна миля... другая... третья... И вот уже вдали виднеются скалы Арриды.

Там Джо ждали свежие лошади, и он с новой энергией помчался дальше. Но темная, как ночь, грива, развеваясь по ветру, отдалялась от него все больше и больше.

Вот наконец и ущелье Арриды. Ковбой, карауливший там, спрятался, и мустанг пронесся мимо; он вихрем пролетел сначала вниз, потом вверх по склону, продолжая бежать все той же неизменной иноходью.

Джо, вскочив на свежего коня, помчался вниз, потом вверх. Еще и еще пришпоривая лошадь, он скакал, скакал и скакал, но не мог сократить расстояние ни на один шаг.

"Га-лумп, га-лумп, га-лумп..." - мерно отбивал копытами иноходец, не замедляя шага. Прошел час, другой, третий - и уже недалеко впереди показался Аламозо Арройо, где Джо ожидала подстава. Он кричал на свою лошадь, он всячески понукал ее. Вороной жеребец мчался как раз к намеченному месту, но, не добежав до него последних двух миль, он вдруг, точно повинуясь какому-то странному предчувствию, свернул влево. Чувствуя, что мустанг ускользает, Джо что есть силы гнал свою измученную лошадь, стараясь во что бы то ни стало опередить его. Это была чрезвычайно трудная скачка. У Джо прерывалось дыхание. Кожа седла скрипела при каждом прыжке. Летя наперерез, Джо как будто начал нагонять иноходца. Тогда он взял ружье и стал выпускать пулю за пулей, чтобы поднять клубы пыли, чем наконец вынудил иноходца свернуть направо, к переправе.

И вот они спустились к реке. Мустанг понесся дальше, а Джо соскочил на землю. Его лошадь уже окончательно выбилась из сил, проскакав тридцать миль, да и сам Джо чувствовал себя не лучше. Глаза у него воспалились от едкой пыли, и он, почти ничего не видя перед собой, махнул рукой Тому и крикнул, чтобы он перешел вброд через Аламозо и продолжал погоню.

Новый всадник понесся вскачь на свежей, крепкой лошади вверх и вниз по волнистой равнине, а вороной жеребец мчался перед ним. Он весь покрыт был пятнами белоснежной пены, а шумное дыхание и бурно вздымавшиеся бока явно указывали, что ему тоже приходится нелегко. Но он все-таки продолжал мчаться...

Сначала Том как будто выиграл расстояние, но потом стал отставать. Но тут его сменил другой всадник, на свежей лошади. Погоня повернула к западу, миновала поселения сурков и продолжалась через чащу мыльной травы и кактусов, коловших своими шипами ноги лошадям.

Вороной жеребец стал гнедым от пота и пыли, но с иноходи не сбился. Молодой ковбой хотел заставить свою лошадь перескочить через ров, но прыжок не удался, и оба, всадник с лошадью, покатились вниз... Юноша уцелел, но лошадь разбилась, и по сию пору труп ее валяется во рву. А дикий вороной жеребец несся дальше...

У ранчо старика Галлего сам Джо, успевший отдохнуть, повел погоню, и не прошло и получаса, как он уже гнался по следу иноходца.

Вдали на западе виднелись горы Карлоса. Там его ждало подкрепление - свежие лошади и люди. Зная это, неутомимый всадник постарался повернуть погоню к западу. Но иноходец, повинуясь внезапной фантазии, а быть может, и внутреннему предчувствию, круто повернул к северу. Его неутомимый искусный преследователь продолжал мчаться за ним, крича и подстрекая свою лошадь и поднимая выстрелами пыль.

Черный метеор понесся вниз, по склону холма, и Джо не оставалось другого выбора, как только следовать за ним.

Тут началась самая трудная и мучительная часть погони. Джо, жестокий к мустангу, был еще более жесток к своей лошади и к себе. Солнце жгло немилосердно, раскаленная степь заволоклась словно дымкой от палящего зноя; глаза Джо горели, и губы потрескались от соленой, едкой пыли. А охота все продолжалась. Единственный шанс на успех заключался в том, чтобы загнать мустанга назад, к большой переправе на реке Аламозо Арройо.

Впервые за все время погони Джо начал подмечать признаки утомления у вороного жеребца. Его хвост и грива уже не развевались, как раньше, и короткое расстояние в полмили, отделявшее его от Джо, уменьшилось наполовину. Но он все же был впереди и бежал, бежал, бежал все той же иноходью...

Прошел час, прошел другой, а жеребец все бежал. Однако они уже свернули с прямой линии. К вечеру, проскакав целых двадцать миль, они приблизились к большому броду на Аламозо Арройо. Джо не отставал. У брода он перескочил на дожидавшуюся его свежую лошадь и помчался дальше.

Оставленная им лошадь, задыхаясь, бросилась к воде и пила до тех пор, пока не свалилась замертво.

Джо немного задержался, надеясь, что и вороной тоже обопьется воды. Но не тут-то было! Он сделал только один глоток и с плеском переправился через брод на другую сторону. За ним по пятам понесся Джо. Последнее, что видели товарищи Джо, была бешеная скачка: впереди, как стрела, мчался недосягаемый вороной, а за ним скакал Джо...

Утром Джо вернулся в лагерь пешком. Его история была коротка: в результате восемь лошадей загнаны до смерти, пять человек совершенно выбились из сил, а необыкновенный мустанг-иноходец по-прежнему здоров и невредим и разгуливает на воле.

- Тут ничего не поделаешь! Догнать его нельзя, и я жалею, что не продырявил его проклятую шкуру, когда мог это сделать! - заявил Джо и отказался от дальнейших попыток поймать иноходца.

   

   

   
6

   

   
В этой последней экспедиции поваром опять был старый Индюшиный След. Он следил за погоней с таким же интересом, как и все другие, и когда Джо потерпел неудачу, он только ухмыльнулся, заглядывая в котел, и проворчал себе под нос:

- Будь я проклят, если этот мустанг не будет мой!

От постоянного преследования иноходец одичал еще больше. Но он все-таки неизменно возвращался к источнику Антилопы. Это было единственное совершенно открытое место для водопоя, вокруг которого не было на расстоянии целой мили ничего такого, что могло бы служить прикрытием для врага. Мустанг являлся сюда ежедневно около полудня и, тщательно высмотрев все кругом, приближался к источнику.

Лишенный своего табуна, он всю зиму прожил одиноко. Старый Индюшиный След это хорошо знал и на этом строил свои расчеты. У одного из его приятелей была славная гнедая кобыла. Захватив с собой крепкие лошадиные путы, лопату, запасное лассо и толстый столб, старый повар оседлал эту кобылу и направился на ней к источнику.

Несколько антилоп скакали по степи, коровы лежали в траве, звенела песня жаворонка. Ясная, бесснежная зима в этих равнинах уже миновала, и весна приближалась быстрыми шагами.

Том привязал маленькую гнедую кобылу, чтобы дать ей пощипать траву, но она беспрестанно задирала голову кверху, испуская долгое призывное ржанье.

Старый Индюшиный След стал подробно изучать направление ветра и всю местность. Вот тут еще осталась яма, которую он помог выкопать. Теперь она была открыта и полна тухлой воды, в которой плавали дохлые сурки и мыши. Животные, приходящие на водопой, проложили себе новую тропу.

Выбрав поросшую осокой кочку среди ровной зеленой полянки, повар прочно вкопал в нее столб, затем вырыл яму, достаточно большую, чтобы можно было в ней спрятаться, и разостлал на дне ее свое одеяло.

Укоротив путы маленькой гнедой кобылы так, чтобы она едва могла двигаться, он растянул на земле лассо, привязал его длинным концом к столбу и прикрыл веревку землей и травой. Покончив с этим, он залез в свою нору.

Около полудня, после долгого ожидания, призывно ржавшая гнедая кобыла наконец дождалась ответа. С высоких холмов на западе раздалось точно такое же ржанье, и, чернея на фоне неба, появился знаменитый мустанг.

Он приближался своей мерной развалистой иноходью, но часто подозрительно останавливался, осматривался и подавал голос. Ржанье кобылы, вероятно, находило отклик в его сердце. Он подошел еще ближе, опять заржал, но вдруг встревожился и стал бегать большими кругами - вероятно, чтобы узнать, нет ли поблизости врага. Но тут гнедая кобыла снова заржала. Мустанг описал еще один круг, приблизивший его к ней, и тоже заржал. Ее ответ, по-видимому, заглушил все страхи, и сердце его загорелось.

Он гарцевал, приближаясь к Солли, гнедой кобыле, пока не прикоснулся носом к ее носу.

Переступая с ноги на ногу и гарцуя вокруг Солли, он на миг ступил задней ногой в роковую петлю. Том быстро дернул веревку, петля затянулась, и мустанг был пойман за ногу.

Страх удвоил силу коня. Он отпрянул, ко веревка не пустила его, и он свалился, беспомощный, побежденный.

Безобразная, маленькая сгорбленная фигурка старого Тома вынырнула из ямы. Он победил великолепное создание природы. Мощная сила коня оказалась бессильной против ума и изобретательности маленького, слабого старичка. Мустанг фыркнул и отчаянно боролся, стараясь вырваться на волю, но все было напрасно: веревка крепко держала его.

Том быстро бросил второе лассо, которое обмотало передние ноги мустанга. Затем искусным движением Том стянул ему все ноги вместе. Разъяренное животное через минуту лежало на земле, беспомощное и связанное, как боров.

Несчастный иноходец продолжал биться еще долго, пока окончательно не изнемог. Все тело его сотрясалось от судорожных рыданий, и по морде скатывались слезы.

Том стоял и смотрел, и в душе этого старого пастуха происходило что-то странное. Он весь дрожал, с головы до ног, чего не бывало с ним с тех пор, как он в первый раз бросил лассо и поймал своего первого быка. И теперь он несколько минут не мог двинуться с места и только стоял и смотрел на своего замечательного пленника.

Однако чувства эти скоро рассеялись. Том оседлал свою кобылу, сыгравшую роковую роль, и взяв новое лассо, надел его мустангу на шею. Он поставил кобылу возле жеребца. Уверенный, что мустанг уже больше не ускользнет от него, Том хотел распустить веревки, но тут ему в голову пришла внезапная мысль. Ведь он совершенно забыл про одно важное обстоятельство и начал дело, не имея всех нужных приспособлений.

По законам Запада, дикий мустанг становится собственностью того, кто первый наложит на него свое тавро. Но как это сделать теперь для доказательства своих прав на этого иноходца, когда ближе чем за двадцать миль не найти прибора для клеймения скота?

Однако старый Том был изобретателен. Подойдя к своей кобыле, он по очереди осмотрел ее копыта и каждую подкову. Действительно, одна из подков некрепко сидела и немного шаталась. Том стал ее раскачивать и отделять от копыта, пока наконец не сбил совсем.

Найти топливо для костра на этой равнине было нетрудно. Хворосту и сухой травы было достаточно, поэтому можно было быстро разложить костер. Том взял подкову, завернул один ее конец в свой носок, а другой раскалил докрасна на огне. Сделав это, он приложил его к левому плечу беспомощного мустанга и выжег на нем грубое клеймо Индюшиного Следа - свое клеймо, впервые примененное по назначению.

Мустанг вздрогнул, когда раскаленное железо коснулось его тела. Но дело было быстро сделано, и гордый, свободный иноходец был заклеймен, как домашняя лошадь.

Теперь оставалось только отвести его домой. Том распустил веревки. Мустанг, почувствовал это, вообразил, что он уже свободен: он вскочил на ноги, рванулся, но тотчас же опять повалился. Его передние ноги были крепко связаны вместе, и он мог двигаться только подпрыгивая. Когда он пытался бежать, связанные ноги мешали ему, и он падал. Том на своей легконогой кобыле старался увести его за собой. Он тащил его, понукал и всячески принуждал идти, но строптивый, разъяренный и покрытый пеной пленник не хотел покориться. Он дико ржал и яростно фыркал, делая бешеные скачки и пытаясь вырваться на волю.

Это был долгий и жестокий поединок. Блестящие бока мустанга потускнели от пены, смешанной с кровью. Он падал бесчисленное количество раз. Он устал от долгих дней погони и сильно ослабел. Он бросался то в одну, то в другую сторону, но его порывистые скачки становились все слабее и вылетавшая из ноздрей пена окрашивалась кровью. А победитель, беспощадный, властный, холодный, все понукал его, заставляя идти вперед.

Борясь за каждый шаг, они уже спустились по склону к ущелью и достигли начала тропы, идущей вниз, к единственной переправе через ущелье. Тут была крайняя северная граница прежних владений иноходца. Отсюда уже можно было видеть ограду и ранчо. Том ликовал, но мустанг собрал остаток своих сил для последней, отчаянной попытки вернуть свободу. Разорвав веревки, он бросился вверх по откосу и летел все выше и выше, несмотря на свистнувшую в воздухе веревку, несмотря на выстрел, пущенный в напрасной надежде остановить его и прекратить безумную скачку.

Все выше и выше взбирался мустанг и достиг отвесного утеса. Оттуда он спрыгнул вниз, в пропасть, и летел, сорвавшись с высоты двухсот футов, все вниз и вниз... пока не свалился наконец на камни. Он остался лежать там бездыханный, но... свободный.

0

3

Пример пословицы "Сколько волка не корми - все на лес смотрит."
Предисловие. Это очень грустное произведение. Я не гарантирую, что оно вам понравится. Про волка.
Мухтар Омарханович Ауэзов (1897 – 1961) – крупнейший казахский писатель, выдающийся ученый и общественный деятель.

СЕРЫЙ ЛЮТЫЙ (КӨКСЕРЕК)

Большой овраг близ Черного холма безлюден, но хорошо известен пастухам окрестных аулов. Из этого оврага нередко приходит беда.

Черный холм, точно меховой шапкой, покрыт низкорослыми кустами караганника и таволги. Верхушки караганника бледно, нежно зеленеют - на них раскрылись почки. Овраг сплошь зарос шиповником. Под его колючим пышным ковром скрыты волчьи норы.

Прохладный майский ветер порывами задувает из оврага, далеко разнося запах молодых трав и дикого лука. Кусты шевелятся и угрюмо, сухо шелестят, словно перешептываясь.

Поздней весной в овраг к старым норам пришли волк и волчица. Старые норы размыло полой водой, в них мог бы свободно влезть человек. Волки вырыли поблизости новую, более тесную нору и соединили ее со старыми узкими темными лазами.

Волчьи лапы вскоре утоптали свеженарытую землю. Белесая шкура волчицы не успела облинять, когда в логове появились дымчато-серые волчата.

Тихим утром волчица лежала на солнцепеке, под высокими метелками конского щавеля. Здесь было безветренно, жарко, ее разморило. Она дремала, изредка приоткрывая мутный глаз. Бока у нее опали, соски набухли молоком. Кожа на спине подергивалась, соски непрестанно вздрагивали.

Слабый хруст донесся из-за кустов. Волчица вскочила, взметнув с земли летучие клочья белой шерсти, и оскалилась, глухо ворча. Волчата барахтались у ее ног.

И тотчас, перелетев через ветвистую стенку кустов, перед волчицей плюхнулась туша ягненка. Следом бесшумно выскочил крупный, тяжелый волк с низко опущенным хвостом. Роняя с морды красноватую пену, он обнюхал волчицу, а она жадно лизнула его в окровавленную скулу.

Ягненок был еще жив. Волк и волчица набросились на него и в одну минуту разорвали на части. Две белозубые прожорливые пасти большими кусками глотали легкое, нежное мясо. Зеленые глаза злобно горели.

Сожрав ягненка без остатка, волк и волчица повалялись в сочной пахучей траве и растянулись на ней во весь рост. Потом поочередно стали отрыгивать проглоченное мясо.

Волчата один за другим подползли к мясу и, урча, толкаясь, стали его трепать. Только двое, родившиеся последними, были еще слепы. Волчица подтащила их к себе и положила около сосков.

На другой день, когда солнце стояло в зените, волчица издалека почувствовала стойкий, густой конский запах. Быстро затолкав волчат в нору, она скрылась в кустах.

Послышались людские голоса, конский топот.

Люди съехались у самого логова, спрыгнули с коней. О землю дробно застучали длинные пастушьи дубины.

Волчица стояла в шиповнике на крутом откосе оврага, вывалив из оскаленной пасти язык. Она все видела.

Набрасывая на головы, на шеи волчатам крепкие ременные путы, двуногие вытаскивали их одного за другим из темной норы. Пятерых уже прикончили. Одному перебили задние лапы и бросили около обгрызенной головы ягненка. Волчонок
будет ползать, скулить, и волки унесут его и надолго уйдут из этих мест. А самого маленького из выводка люди взяли с собой.

Стих в овраге конский топот. Матерый черногорбый волк и белая волчица с двух сторон подошли к лежащему пластом волчонку и свирепо оскалились на него, а затем друг на друга. Волчица схватила волчонка и скользнула вверх по оврагу. Волк высокими, летучими прыжками понесся за ней.

Логово опустело.

Жил в ауле мальчик по имени Курмаш. Ему и достался слепой волчонок. Старшие говорили: серый попал к людям слепым - может быть, он приживется в ауле.

Курмаш не расставался с ним; приготовил для него чистую плошку, мягкий кожаный ошейник.

Дня через два волчонок открыл глаза, но из юрты не высовывался - снаружи доносился лай и жутко пахло псиной. На ночь Курмаш брал волчонка к себе под одеяло, ради него мальчик ложился теперь спать врозь со старой бабушкой, которую любил больше всех на свете.

Она не одобряла его привязанности к слабому, прозрачно-серому зверьку с острыми, точно колючки, зубами.

- Он еще не прозрел, когда у него выросли клыки, - говорила бабушка. - Не успеет встать на ноги - прижмет к затылку уши.

И мальчик сердился на нее.

К середине лета волчонок подрос, окреп и ничем не отличался от аульных щенков, своих однолетков. Будь он полохматей, он походил бы на маленького волкодава. Но жизнь в ауле была для него неволей. Пастушьи псы не хотели с ним примириться, как и старая бабушка. Рычащие, ощеренные пасти встречали его всякий раз, когда он
отваживался показаться из юрты.

Курмаш заступался за него, и верные сторожевые псы отходили от мальчика, обиженно огрызаясь. Ему хотелось в степь, в высокие многоцветные травы, в неизведанный простор.

Однажды рослый черно-пегий пес из Большой юрты подстерег, когда мальчика не было поблизости, отогнал волчонка от его юрты, повалил и долго мял тяжелыми клыками. Подоспели другие псы и с упоенным лаем принялись хватать серого за ноги и за бока. Прибежали дети и взрослые, едва отбили волчонка. Потрепанный, искусанный, он отполз к юрте, сел к ней спиной и беззвучно оскалил белозубую пасть.

-  Ишь какой немой... Гордый!   - удивились мужчины. - Щенок бы сейчас своим визгом землю просверлил.

А женщины сказали:

- Ворюга! Потому и немой...

И это было верно. Даже Курмаша изумляла и тревожила прожорливость волчонка. Мальчик баловал, кормил его безотказно, намного сытнее, чем собак. А волчонок, казалось, никогда не мог насытиться.

Аульные псы ходили поджарые, они были неприхотливы. У волчонка туго налились бока и грудь, заметно рос жирный загривок. А он был постоянно голоден и рыскал по юрте, поводя черным влажным носом.

При людях он не притрагивался к еде, отворачивал от нее морду. Но стоило человеку отойти, как он мгновенно проглатывал все, что ему положили, и тоскливо смотрел на пустую плошку, будто ничего не ел. Стоило людям заглядеться, как он жадно хватал все, что было плохо положено и попадалось ему на зуб. Утаскивал вареное хозяйское мясо, лакал простоквашу из казана, будто она поставлена для него, грыз свежие шкуры, подвешенные сушиться на остов юрты.

Частенько он попадался, и его колотили безжалостно. Он испытал и удары скалкой, от которых гудело в голове, и острую, жгучую боль от тонко свистящей плетки. Ловко увертываясь, он молча скалил белые клыки. Не было случая, чтобы он, побитый, подал голос.               

А между тем в ауле стали поговаривать, что по ночам он проскальзывает, не замеченный собаками, в кошары и обнюхивает курдюки у ягнят, и овцы его боятся. Кто-то видел, как он украдкой убегал в степь.

Курмаш не слушал аульных пересудов. Но как ни старался мальчик, как ни учил своего серого, тот никак не мог понять, чем хуже еда, которую он крал, той, что давали ему хозяева.

Курмаша он не опасался, ел при нем. Когда мальчик протягивал ему мясо, волчонок не брал, а выхватывал кусок из его рук. Но Курмаш ни разу не поднял на него палки, которой отгонял псов. Мальчик любовался волчонком, его сумрачным независимым взглядом исподлобья, его слегка темнеющим грозным загривком, его растущей день ото дня упрямой силой.

И назвал Курмаш своего любимца Коксерек, что означает Серый Лютый.

К исходу лета Серый Лютый стал уже мало похож на аульных псов. Голенастый, как теленок, крутогорбый, как бык, он перерос их всех. Хвоста он не поднимал по-собачьи и оттого казался еще рослей, а загривок и спина его напоминали натянутый лук.

Теперь он не убегал от черно-пегого кобеля, и собаки перестали задирать его. Едва он поворачивал к ним лобастую каменно-серую морду и сморщивал верхнюю губу, те кидались врассыпную.

Обычно собаки, завидев его, держались сворой. И он, и они всегда были настороже.

Никто не замечал, чтобы волк резвился в ауле. Не играл он и с Курмашем. Кличку свою помнил хорошо и прибегал, когда его звали Курмаш или старая бабушка, но бежал неторопливо, ленивой трусцой и не махал хвостом.

Собак не трогал, не оборачивался на их лай, не гнался за убегавшими. Чаще всего он лежал в тени юрты, выпрямив острые уши, и угрюмо щурил зеленые глаза.

Курмаш гордился молчаливым зеленоглазым зверем и весело смеялся, когда соседские собаки, визжа от страха, пускались от него наутек. По правде сказать, мальчик и сам побаивался Серого Лютого, но ни за что не признался бы в этом даже старой милой бабушке.

Хозяин черно-пегого пса хвастался:

- Что ваш серый, вислохвостый! Мой чернопегий враз его скрутит, только дай! Давно бы придушил, если б не отгоняли.

Как-то походя, пробы ради, он науськал черно-пегого. Пес, не колеблясь, с азартным лаем бросился на волка, ударил его клыками в плечо. Метил он в шею, но промазал. В последний миг волк увернулся и, прежде чем пес успел отскочить, молча метнулся, в прыжке взял его за загривок и швырнул на землю. Огромный пес покатился с пригорка, точно беспомощная жирная овца. Волк тоже промахнулся, иначе вырвал бы у пса горло.

Выбежал Курмаш и отозвал Серого Лютого, а хозяин отогнал своего черно-пегого...

Поздним вечером два волка неожиданно напали на овец, которые паслись неподалеку от аула.

Чабан поднял страшный крик, свист. Прискакали на конях из аула подростки и старшие. С оглушительным лаем дружной сворой примчались на выручку все аульные псы, а с ними и Серый Лютый.

Волки ушли в степь. За ними погнались – не догнали.

На ближних холмах всадники и собаки остановились. Вдали, по высокому гребню Черного холма, в тусклом, неясном свете скользили серые тени.

- Раненько они нынче объявились, - сказал чабан.

И только Курмаш заметил, как по волчьим следам, почти касаясь мордой земли, бесшумно понесся Серый Лютый.

Мальчик отстал от людей и пеший бесстрашно пошел в темноту, к Черному холму. Долго ласково звал:

- Коксерек! Кок-се-рек...

Но Серый Лютый так и не пришел на его зов.

Волк появился в ауле ночью. Встав на виду у своей юрты, он неторопливо поскреб железными когтями сухую утоптанную землю, взметая клубы пыли. Поднял голову к звездному небу и втянул в себя по-осеннему студеный воздух, жадно внюхиваясь в слабые дуновения со стороны Черного холма.

Днем Серого Лютого видели в ауле, а ночью он опять ушел в степь...

Пропадал трое суток. Вернулся отощавший, люто голодный, но по-прежнему угрюмый и без ошейника. Когда Курмаш окликнул его, он подошел, низко и словно бы угрожающе опустив голову. Мальчик обрадовался, обхватил его за короткую мускулистую шею. Волк вырвался, прижал к затылку уши, но даже бабушка не стала его бранить и захлопотала, готовя еду.

Ел он страшно, и Курмаш отступил от него подальше.

- Ого! Сказывается порода, - сказал Курмашу отец. - Глаза-то у зверя зеленые-презеленые, днем горят. Пора, сынок, содрать с него шкуру.

И мальчик задрожал, боясь, что теперь старшие не уступят ему, погубят его волка.

Но Серый Лютый словно понял, что говорят о нем. Едва люди отвернулись, он исчез. Никто не видел, когда он ушел из аула.

Много дней затем Курмаш напрасно искал его и зарослях чия - с тоской, с угрозой. Тщетно! Минула ветреная осень, белой кошмой покрыла степь суровая зима. Серый Лютый не возвращался.

До поздней осени он кормился зайчатиной далеко от родных мест, не брезговал и мышковать. Суслики были жирны, и он лакомился ими, как лиса. А по снегу голод пригнал его к людским зимовкам, овечьим загонам.

Теперь он пришел крадучись, как чужой. шерсть поднималась на нем, когда он видел людей. Ночь за ночью он кружил, петлял по заснеженным холмам, оставляя на снегу летучий след пяток и когтей. Пар клубился у его слегка сморщенной серой морды. Он останавливался с подветренной стороны, и в нос ему бил густой сытный запах хлева и скота, а в уши - собачий беспокойный лай. Волк свирепо клацал клыками. Сейчас собаки так же чутки, как он голоден.

В глухой пуржистый час он попытался приблизиться к зимовке. Но бессонные псы словно знали, откуда он подойдет. Его встретила вся свора во главе с черно-пегим, прогнала.

Ветер стих, подморозило. Волк заплясал, приседая на задние лапы. Жесткий снежный пласт обжигал ему пятки, черные уголки пасти мерзли, брюхо стянула голодная боль. Мелкой рысцой волк поднялся на холм. Снег искрился под сильным лунным светом. Серый Лютый вскинул голову к небу и, застыв в судорожной, не испытанной прежде истоме, протяжно, уныло завыл.

Тотчас в ауле вскипел оголтелый собачий лай.

Серый Лютый не опускал головы. И вдруг издалека, с Черного холма, донесся невнятный, тоскливый отклик. Волк выпрямился, дрожа. Кто-то ему вторил, манил его. Он вслушался, повел носом и стремительно понесся на зов.

У схода в большой овраг он остановился настороженный, вздрагивая от сильного озноба. С Черного холма к нему спускалась снежно-белая волчица.

Серый Лютый не подпустил ее к себе. Она подходила, он отскакивал, скаля зубы, прижимая уши. Но уйти он не мог. И когда она пошла по его следу, вынюхивая его, а потом повернулась, жалобно повизгивая, и ткнулась теплым носом ему в пах, он не тронулся с места. Волчица тихо побежала прочь. Он догнал ее и лизнул в скулу.

Плечом к плечу они пустились вверх по оврагу, пролетели его насквозь и повернули к людскому жилью. По гребням холмов они за полчаса безостановочно, неутомимо проложили гигантский полукруг двойного редкого следа, и только наст звонко похрустывал под их лапами. Затем, словно сговорясь, они также рядом помчались вниз, к аулу.

Луна зашла. Ночь была на исходе. Серый Лютый и белая волчица вихрем пролетели аул, как большой овраг, и оба увидели, как от желтоватого сугроба у овчарни за ними метнулся вдогон длинношерстный кудлатый пес, увлекая за собой всю свору. Это был, конечно, черно-пегий.

Волки неслись от аула во весь мах. Черно-пегий не отставал, надрывисто, натужно лая. Свора за ним растягивалась, редела. И Серый Лютый умерил скок, злобно прислушиваясь к лаю, - пес разрывался от ярости, от гнева.

Близ лощины свора остановилась, остановился и черно-пегий кобель и побежал обратно, к своре. Волчица первая кинулась за ним.

В безлюдной степи собаке трудно убежать от волка. Но черно-пегий не струсил, хотя остался один. Он жил для того, чтобы драться с волком, и, не колеблясь, сцепился с волчицей, когда на него налетел Серый Лютый и подмял под себя. Волчица с визгливым рычанием впилась псу в горло.

Вскоре от огромного черно-пегого остались лишь хвост, обглоданная голова да редкие клочки шерсти. Даже окровавленный снег волки проглотили.

Нажравшись, они ушли к Черному холму и в овраге повалялись на чистом снегу.

С той ночи они не разлучались. И пошла гулять по округе серая беда.

То тут, то там, близ Черного холма и далеко от него, волки задирали овец, резали коров и лошадей, валили верблюдов, губили лучших сторожевых псов и ускользали безнаказанно.

От аула к аулу ползла худая молва.

- Их целая стая, серых бесов, и все, точно оборотни, человека не боятся. Ничуть не боятся – вот что! Вожак у них матерый, с теленка ростом, до того лют, до того страховиден... Не бежит, даже когда человек подходит к нему на длину соила! Подойти-то боязно, налетит стая с одной стороны, чабаны кидаются туда, собаки их травят, а тем временем вожак с другой стороны уносит на горбу овцу...

Подолгу волки не держались на одном месте. Сегодня их видели у Черного холма, а завтра верстах в десяти, двадцати, тридцати южнее, восточнее. Известно: волка ноги кормят.

Степь в том краю холмистая, овражистая, заросла кустарником. Любо-дорого посмотреть на нее с Черного холма: точно море в бурю, она горбится высокими валами, кипит мохнатыми гребнями. В таких местах удобно волку, хлопотно пастуху. Легко подобраться невидимкой к стаду, к загону, легко подстеречь, отбить отставшую скотину. И трудно выследить серого, невозможно предвидеть, откуда он выскочит неслышной дымчатой тенью. А снежной зимой и выследишь – не догонишь! Глубоки сугробы. Волк уходит целиной. Наст волка держит, а всадника нет: проваливается конь, не скачет - вспахивает снег.

Попробовали у большого оврага, где не раз находили волчьи норы, подбросить отравленное мясо и покаялись. Разве оборотни возьмут отраву? Молодые аульные псы-недоумки подобрали мясо у оврага и там же остались лежать. Волки не тронули и застывшие собачьи туши.

Сытной была для волков та зима. Серый Лютый все рос и рос, наливаясь каменным весом, но по-прежнему не мог утолить свою страшную жажду мяса и крови.

Лишь к весне как будто слегка приглох его голод, и в жилах у него ненадолго зажглась иная жажда.

Снег в степи рыхлел, темнел. На холмах появились рваные пятна проталин, оголялась рыжая вязкая земля.

Небывалая игривость обуяла Серого Лютого. На бегу он стал суетлив, никчемно кружил, метался около волчицы, как щенок. Она ложилась отдыхать, а он приплясывал близ нее, поднимая вихри искрящегося снега, дурашливо прыгал через нее, толкал грудью, лапами, мордой. Она сердито огрызалась, а он хватал ее за шею и, подержав, отпускал. Иногда он подолгу трепал ее за шиворот, не давая вырваться. Она сварливо визжала, кусалась.

Потом она подобрела и стала чаще обнюхивать его и лизать.

Севернее Черного холма лежали обширные мелководные соленые озера. Берега их тесно поросли чием и камышом. Места дикие - не зря над зарослями постоянно висит птичий грай. Сюда белая волчица увела весной, когда буйно зазеленели берега озер, Серого Лютого.

Теперь он охотился далеко от родных краев. А волчица не покидала логова и кормилась птичьими яйцами, подобранными в камышах.

Раз он ей принес бараний курдюк, но она не встретила его у норы, как обычно. Он беспокойно заскреб лапами землю, и она вылезла из норы обессиленная, едва волоча ноги.

Из норы исходил сильный незнакомый запах. Серый Лютый грозно ощетинился, сунул в нору оскаленную морду и вытащил зубами хлипкого, неказистого волчонка.

Волчица, слабо тявкая, кинулась к нему, но не смогла ему помешать. Серый Лютый бил маленького слепого волчонка о землю, пока тот не превратился в бесформенный серый комок, потом с отвращением швырнул через себя.

Когда он обернулся к волчице, она лежала между ним и норой, и к ней подползали другие волчата, тыкались ей в соски.

Серый Лютый, угрюмо облизываясь, лег в стороне.

Волчица стала выходить с ним на охоту, но была еще неповоротлива, грузна и то и дело убегала к своему выводку. Нередко они возвращались в логово, не солоно хлебавши, ничего не добыв, и он алчно поглядывал на волчат, а она кусала его, гоня от норы.

Ранним апрельским утром, когда волчата уже прозрели, Серый Лютый и белая волчица бежали вдоль озера к своей лежке, она впереди, не позволяя себя обогнать, он - вплотную за ее хвостом, и вдруг почуяли человека. Птицы тучей поднялись над гнездами, топотали кони, стучали о землю пастушьи дубины... Волки прятались в камышах, пока не стихло кругом. А подкравшись к логову, нашли в нем лишь одного волчонка с перебитыми лапами.

Несколько суток волчица неотступно бродила вокруг аула, куда люди увезли других ее волчат. Тщетно Серый Лютый отзывал ее. Она не шла за ним - и их заметили.

Подсохла, зацвела земля. Кони быстро набирали силу на сочных весенних травах. И в один теплый голубой день волки услышали за собой шумную погоню. Трое всадников на резвых конях выгнали волков из большого оврага, что у Черного холма.

Серый Лютый летел, как стрела. Еще в овраге волчица отстала от него. Соски у нее не успели затвердеть, и она была тяжела в беге. Сперва Серый Лютый вернулся к ней, подбежал сзади, покусывая ее в бока, подгоняя. Она зарычала на него. Он оглянулся на конников и молча, стремительно ушел вперед.

У выхода из оврага он круто повернул и гибкими скачками, точно коза, взлетел вверх по скату оврага, заросшего колючим шиповником.

Серый Лютый скрылся в кустах, а белая волчица неслась напрямик по открытому месту, и всадники с гиком и улюлюканьем скакали за ней.

Ночью Серый Лютый, фыркая, осторожно потрусил по следу травли. В дальней лощине на сырой от росы траве он нашел пятно засохшей крови. Принюхался, лизнул его. Здесь лежала белая волчица, и здесь обрывался ее запах.

Серый Лютый сел и сидел, не двигаясь, напружинив выпуклую грудь, горбя бурый затылок, пока не взошла луна. А когда взошла луна, он завыл уныло, глухо.

Словно окаменев, Серый Лютый сидел в лощине до утра. Перед рассветом поднялся, судорожно позевывая. Голод холодил ему брюхо.

Все лето он рыскал по степи один, нагоняя на стада и аулы страх. Не утихал ночной разбой, и пастухи проклинали свою долю. Как будто ходил у Черного холма, близ соленых озер и повсюду окрест один серый с бурым горбом, а за лето зарезал не меньше полусотни ягнят и телят! Бездонное было у него брюхо.

Дважды пускались за ним вдогон на свежих конях со сворой резвых собак, оба раза ему удавалось унести ноги. С таким тяжелым брюхом легок был на ногу, разбойник, и неутомим. Волк не убегал - улетал, срамя аульных удальцов.

Днем он прятался, отсыпался в темных дебревых зарослях камыша, на топких, сильно заболоченных озерах, а ночью ничто его не останавливало - ни крик человека, ни лай собак, ни гром и огонь ружейного выстрела. Зря тратили чабаны патрон за патроном, целя в серую тень, без толку посвистывали над отарами жаканы - волк, невредимый, возвращался, едва утихало эхо в ночном мраке.

За лето Серый Лютый разжирел. Плотная жесткая шерсть стояла на нем, как колючки на еже, но брюхо было поджато и не знало ни часу покоя.

Повадился он ходить за косяками лошадей. Подкравшись к сосунку, он хватал его за короткий хвост и держал так, что тот не мог тронуться с места. Жеребенок вырывался изо всей мочи; волк внезапно выпускал его, и тот кубарем катился по земле. Волк бросался, и его клыки смыкались на горле жертвы.

Осень промелькнула короткая, ненастная, и вот опять завыли, замели многодневные, многоснежные бураны.

В морозную светлую ночь на голом гребне холма Серый Лютый неожиданно столкнулся с большой волчьей стаей. Взметая вихрь колючей снежной пыли, стая налетела на него и окружила. Серый Лютый оказался носом к носу с вожаком -
громадным матерым зверем с дымящейся на морозе оскаленной пастью.

Но стая сразу поняла, что встретила не добычу, а хозяина здешних мест. Поджав толстый хвост, приседая, Серый Лютый свирепо клацал железными клыками. Он был вдвое моложе вожака, но не уступал ему ни в росте, ни в весе: ни у кого в стае не было таких гладких боков.

Волчицы первые подошли и принялись обнюхивать Серого Лютого. Опасливо приблизились волки помоложе. Лишь вожаку он не позволил себя обнюхать, и тот тоже не подпустил его к себе. Пришельцы повалялись на твердом сугробе, по-
глотали мерзлые комья снега. Так же поступил Серый Лютый. И пошел со стаей рядом с вожаком.

К утру заметелило. Серый Лютый привел стаю к табуну коней. Отбили кобылу-двухлетку, загнали ее в глубокий сугроб, и Серый Лютый свалил ее на снег, как некогда черно-пегого кобеля. Волки навалились на лошадь со всех сторон. Серый Лютый по привычке вцепился в лопатки и отскочил от тупого удара клыками в плечо. Около него, ощерясь, стоял вожак: Серый Лютый тронул его коронную часть добычи.

Однако драться в эту минуту было некогда - лошадиная туша таяла, дымясь. Молодые волки вгрызлись в брюхо по уши. Волчицы терзали труп, толкаясь и рыча. Серый Лютый и вожак вернулись в тесный круг.

Над последней задней ногой остались только они двое. Остальные с почтительного отдаления, положив головы на лапы, смотрели, как они рвут мясо, с хрустом мозжат лошадиные кости. Оба отошли одновременно, тяжело дыша, немирно косясь один на другого, вымазанные в крови до глаз.

Легли порознь в центре стаи. Волчицы кружили около Серого Лютого. Он не сводил зеленых глаз со старого вожака.

Еще несколько ночей они водили стаю вдвоем, держась голова к голове, и если один уходил вперед на полшага, другой тотчас хватал его зубами за бок или за ногу.

А ночи выдались ясные, безветренные, голодные. В немом горле Серого Лютого клокотала ярость.

Волки шли вдоль яра, когда у них из-под ног сорвался заяц. Косой проскакал и прометался перед волчьими носами не менее версты, прежде чем его смяли. Серый Лютый и старый вожак одновременно схватили его и разорвали пополам. Стая далеко отстала от них.

Оба жадно проглотили свои куски и тут же бросились друг на друга. Веером полетели снежные комья, клочья шерсти. Дробный лязг клыков разнесся в тишине.

Двое матерых грызлись, встав на задние лапы, сцепившись передними, глубоко вскапывая под собой сугроб. На секунду они разошлись. Вожак рычал, он был не прочь покончить и на том. Но Серый Лютый изловчился и немо схватил его чуть
пониже уха - собачий прием, так берут волкодавы. Согнул, подмял под себя и мгновенно вгрызся в высокий могучий загорбок. Сжал клыки, как клещи, и сломал волку шею.

Старый вожак лежал боком на снегу, бессильно скаля пасть. Подоспела стая и с ходу мгновенно разнесла его до костей. Волк лежачего не щадит - ни чужого, ни своего.

День и ночь не слезали табунщики с коней и не могли устеречь табунов. Такого страха, такого разбоя еще не знавали близ Черного холма. На глазах пастухов волки косили все живое.

Серый Лютый водил свою стаю от зимовки к зимовке с заката до рассвета. Волки быстро отъелись, отяжелели, но вожак не давал им подолгу спать. Он бил, кусал даже волчиц, а волчицы злобно подгоняли младших волков. Стая снималась с лежки, неслась по степи, точно лавина.

И был случай, когда серая шайка напала на человека. Одинокий путник ехал в санях по торной дороге. Редко волк отваживался подойти к такой дороге, пересечь ее, особенно ежели по ней едет человек. А Серый Лютый недолго колебался, прижал уши к затылку и погнался за санями.

Лошадь понесла. Стая настигла ее, завернула с дороги в сугроб. Сани увязли, лошадь провалилась по грудь, и волки серой грудой оседлали ее.

Путник, обезумев от страха, скатился с саней и кинулся бежать по глубокому снегу. Серый Лютый перепрыгнул через сани и короткими легкими скачками понесся за бегущим. Две матерые волчицы тотчас пустились вслед за вожаком.

Серый Лютый, словно играя и испытывая себя, сделал широкий круг и стал на пути человека. Волчицы остановились за спиной обреченного, беззащитного и все же неприкосновенного двуногого, выжидая. Тронет ли его серый атаман? Повалит ли на четвереньки человека?

Люди спасли его. С ближнего холма донеслись гул и топот. По дороге галопом, пронзительно свистя, неслись вниз, в лощину, два всадника.

Серый Лютый сморщил верхнюю губу и, оглядываясь, все быстрее и быстрее пошел прочь по снежной целине. Стая снялась с растерзанной лошади и растаяла в сумеречной, взвихренной поземкой степи.

И еще раз Серый Лютый попробовал схватиться с человеком - в открытую.

Это случилось днем. Трескучий мороз сковал степь. Белесо-голубое небо затянуло искрящимся маревом, сквозь которое угрюмо смотрело багровое, кровавое око солнца. Снега звенели.

Волки, горбясь, приседая и словно дымясь на морозе, подошли вплотную к аулу. И вдруг из-за окраинной зимовки вышел двугорбый верблюд, валко зашагал прямо на стаю. Между его горбами сидел человек, один человек, и голова его была обернута белым, а это - женский убор.

Серый Лютый насторожился.

Верблюд - не конь, и всадник на нем - не чабан, не табунщик. Собаки лаяли, не высовываясь из аула. Стая застыла, предвкушая легкую добычу. Однако верблюд поднял губастую голову и побежал на стаю ровной размашистой рысцой. Волки заметались, наскакивая друг на друга, и брызнули от него в степь.

Странный верблюд! Куда он бежит? Почему не боится? И всадник странный - не кричит, не свищет, не размахивает руками.

Волки бежали без оглядки. Бежал и Серый Лютый. Верблюд остановился, шумно фыркая. Жгучий январский ветер шевелил на его боках грязно-бурые космы. Женщина сидела между его горбами не шевелясь, лишь платок на ее голове вздулся белым шаром.

Вся шерсть поднялась на Сером Лютом. Он стал как вкопанный, вытянул лобастую остроухую морду, принюхиваясь. Ничего особенного... Двуногий его не пугал, он сам пугал двуногих, едва успев вырасти, еще в ауле. А здесь, в открытой степи, он, серый, всех страшнее.

Стая рассеялась, волки маячили далеко на холмах в сияющем морозном тумане. Серый Лютый остался. И когда верблюд опять вскинул голову и пошел к нему, он неспешно затрусил к холмам, низко держа, словно бы волоча по снегу, хвост, заманивая всадника подальше от аула, поближе к стае.

Верблюд останавливался - тотчас садился на хвост и волк. Верблюд пускался рысью -  рысил впереди него и волк. Расстояние между ними медленно сокращалось. Серьги Лютый терпеливо, холодно примеривался.

Наконец аул скрылся за снежным косогором, а стая - вот она!

Серый Лютый выпрямился и поступил так же, как накануне с одиноким путником: скачками, играючи, понесся вокруг верблюда, отрезая ему путь в аул. Верблюд затоптался на месте, скрипуче заревел, и Серый Лютый видел, как на рев кинулась с холма разом осмелевшая стая.

Зато он не заметил, как меж верблюжьих горбов внезапно, невесть откуда, возникла, блеснув на солнце, гладкая черная палка с круглым немигающим глазом на конце.

И вот из безоблачного зимнего неба ударил гром. Раскатистое эхо запрыгало по окрестным холмам. Незримая свинцовая оса вцепилась волку в ляжку и прожгла ее насквозь. Впервые в жизни Серый Лютый подал голос. Яростно взвизгнув, он куснул себя в ляжку и полетел через голову кувырком, чего с ним тоже до сих пор не случалось.

Вскочив, Серый Лютый на трех ногах ошалело покатил прочь от ревевшего верблюда. Озябшие человечьи руки не успели перезарядить ружье - волк скрылся в лощине. Длинная нитка ярко-красных капель протянулась вдоль его трехлапого следа.

Кое-как Серый Лютый доскакал до большого оврага у Черного холма и повалился на снег. Пробитая пулей ляжка горела, точно опаленная головешкой из костра. Волк стал зализывать рану снаружи и со стороны паха, ежеминутно вздрагивая и испуганно настораживая уши.

Стая ушла, теперь ее не вернешь в эти края. И хорошо, что она далеко и что молодые волки не понюхали его свежей крови, не видели его лежащим на красном снегу, - вот когда бы они с ним сквитались!

Не слышно было погони. Странный верблюд не пошел по следу, но Серый Лютый боялся иного. Он ждал за собой собачьего лая и топот коней.

А люди замешкались, не сразу собрали свору Собаки не шли из аула - они чуяли приближение леденящей затяжной метели.

Мороз не ослабевал, а ветер усиливался. Застонала степь. И повисли над степными просторами снежные хвосты от земли до неба.

Серый Лютый медленно поднялся. Оглядываясь, боком, на трех лапах, изредка судорожно подпрыгивая четвертой, он поскакал к камышовым чащобам, на соленые озера.

Трое суток без передышки гудел стоголосый степной буран, и день не отличить было от ночи. Трое суток не высовывался Серый Лютый из занесенных снегом камышей. Закопался в сугроб, уткнулся носом в хвост, и кровь не застыла в его жилах, грела лучше, чем очаг юрту.

Отощал серый, ослаб, но рана у него в паху, рваная, косая, затянулась, запеклась.

На четвертую ночь он выбрался из-под снега и, сильно прихрамывая, пошел в степь. На ходу размялся, хромота стала менее заметна, но боль не ослабевала.

Целую неделю он голодал. Искал падаль – не нашел. Лишь к концу недели повезло: наткнулся он на отставшую от табуна кобылу со стригунком, загрыз стригуна, лег рядом и жрал его всю ночь напролет, не отрываясь. Рыгал и жрал, рыгал и жрал, подбирая под свое раздувшееся брюхо затекавшую на морозе раненую лапу.

Прошла неделя. Ляжка у волка поджила и ныла реже. Он стал бегать резвее и осмелел. Его потянуло к Черному холму.

К вечеру он подошел к аулу, в котором вырос, и встал на гребне холма с вздыбленной от ушей до хвоста шерстью. Верблюда в ауле не видно. И собак не слышно - они с отарами и табунами в степи. Серый Лютый пустился рыскать по знакомым местам и тропам, поставив против ветра влажный нос.

Издалека слабо и сладко пахнуло овцами. Серый Лютый сморщил губу. На горизонте, в желтоватом свете зари, маячила высокая фигура всадника. Маленький гурт овец теснился у ног коня. Чабан вел их к загону.

Волк бросился наперерез, прячась за буграми и косогорами. Выскочил, как всегда, стремительно, неожиданно, но чабан сразу увидел его и вдруг закричал тонким, ребяческим голоском, отчаянным, но властным.

Серый Лютый резко остановился, приседая на хвост и вспахивая лапами снег. На коне сидел мальчик, подросток, с длинной, не по руке, пастушьей дубинкой.

Мальчик!.. Волк не боялся его.

Злобно ощерясь, Серый Лютый метнулся вбок, чтобы обойти маленького пастуха, и подобрался к жалобно блеющим и наседающим друга на друга овцам. Это блеяние, толкотня горячили волка. Перед ним была легкая и жирная добыча, мягкие кости, обильная кровь. Но мальчик изо всех сил забил коня пятками в бока, поднял над головой тяжелую, непослушную дубинку и бесстрашно поскакал прямо на волка.

Серый Лютый опять невольно повернул в сторону от сбившегося в кучу гурта. Мальчик кричал не переставая. И что-то непонятное томило и пугало волка в мальчишечьем крике. Волк бежал, мальчик гнался за ним, не подпуская к овцам.
Привстав на стременах, потрясая дубинкой, он вопил во все горло, захлебываясь: -... ок... ерек!... ок!... ерек!

Мальчик был ловким наездником и отчаянно понукал послушного коня, бил его дубинкой, но видел, что отстает. Серый Лютый уходил, и мальчик, размахнувшись, швырнул ему вслед дубинку, точно копье.

Она задела больную ногу волка округленным концом и покатилась по обледеневшей земле, подскакивая и звеня. Серый Лютый свирепо схватил ее клыками и мгновенно переломил надвое. Затем повернулся и, прижав уши, сморщил губу, словно улыбаясь свирепой волчьей улыбкой, немо кинулся на мальчика. Прыгнул и рванул его за полу овчинного полушубка. Конь отпрянул в сторону с испуганным ржаньем, а мальчик вылетел из седла и ударился оземь, о наледь, облепленную пушистым снегом, спиной и затылком, так что шапка слетела с его головы и покатилась по белому откосу.

Последнее, что увидел мальчик, было знакомое волчье ухо, надорванное у виска в драке с собаками в дни, когда серый жил еще в ауле.

Мальчик был уже мертв, когда волк вихрем пронесся над ним и с ходу распорол ему изогнутым клыком щеку.

Ночью труп мальчика подобрали, унесли в аул и положили у очага в юрте.

Старая бабушка села у него в ногах. - Жеребеночек мой, - приговаривала бабушка, - жеребеночек мой!..

И высохшие ее подслеповатые глаза не могли источить желанную слезу.

Тогда пришел черед охотника Хасена, знаменитого в тех краях, и его рыжевато-белой борзой.

Своего пса Хасен выменял в Семипалатинске на коня. На лбу у пса белела маленькая пролысинка с четырьмя соразмерными лучиками, и оттого хозяин назвал его Белозвездный - Аккаска.

Об Аккаске ходила громкая молва, все знали его, и иные считали, что он происходит от легендарной, воспетой в песнях собаки батыра Богамбая из рода Канжыгалы.

Пес был кровный, гордый и вспыльчивый. При кормежке брал с рычанием. На стоянках Хасен сажал его на цепь, пес подпускал к себе одного хозяина. Безродные аульные собаки сторонились Аккаски и облаивали его издалека. Аккаска их не замечал, позевывая лениво, часами лежал на брюхе пластом, положив длинную морду на длинные лапы, и лишь на охоте загорался, легко обгонял любого коня и лаял гулко, жутко. Глаза у него светились, как у волка, но не зеленым, а красноватым огнем, точно горячие угли.

Несколько суток Хасен прожил с табунщиками, изучая повадки Серого Лютого, расспрашивая о нем. Мужчины ночевали в шалашах. И все ночи напролет у костров не утихали горячие споры об одиноком волке, убившем Курмаша. Но Хасен не услышал ничего нового, неожиданного для себя.

Говорили, что волк - бешеный. Говорили, что это вовсе и не волк, а гиена. Недаром он так немыслимо прожорлив. Хасен не верил басням.

- Это волк, - говорил он. — А волка сеном не накормишь!

Табунщики бранились, грозились:

-        Эх, попадись он нам в руки!..

Хасен посмеивался:

- Что сделаете? Шкуру сдерете?

И только горькие слова отца Курмаша больно задели Хасена. На могиле сына он сказал охотнику:

-  Ты малый бывалый... смелый, упорный... Правда, нелегко взять оборотня. Но если ты не прикончишь его, знай - ты не родич мне и не жигит, никому ты не нужен, и собаке твоей грош цена. Тогда не показывайся нам на глаза.

Хасен решил собрать табунщиков на облаву - иначе не справиться. Их не пришлось уговаривать...

На рассвете, перед облавой, Хасен не дал своему псу мяса; поставил перед его мордой миску с похлебкой из мелко накрошенного сухого овечьего сыра. Аккаска быстро поел и не спускал с хозяина глаз. Умный пес понимал: будет большая, важная охота, опасный гон.

- Ну, Аккаска, - сказал Хасен, трепля пса за ухо, - или ты его, или он тебя, иначе не разойдемся. Сынок Курмаш мертвый пойдет с нами третьим...

Аккаска внимательно смотрел хозяину в глаза, нетерпеливо помахивая рыжим хвостом.

Вышли в степь, и Хасен спустил пса со сворки, чтобы тот размял ноги, разогрел грудь. Аккаска громадными прыжками помчался по синеватым в утренних сумерках снегам.

Хасен разделил людей на несколько групп и разослал в разные стороны, а сам поднялся с Аккаской на каменистую вершину одинокого, открытого всем ветрам холма. Охотники разобрали аульных собак и ускакали. Хасен разостлал меж острых камней плотную кошму, уложил на нее Аккаску и лег рядом на снег, придерживая пса за ошейник.

Аккаска лежал под рукой хозяина спокойно, лишь уши непрерывно ворочались из стороны в сторону, как флюгера. Отовсюду глухо доносились крикливые голоса, ералашный собачий лай, растрепанный ветром.

Вдруг Аккаска поднялся на передних лапах, не подчиняясь руке Хасена, настороженно вглядываясь в сторону тихой лощины. Теперь пес походил на беркута, высматривающего со скалы добычу. Но долго еще в лощине было пусто и голо, а крики людей и лай собак, казалось, отдалялись. Вряд ли загонщики видели волка - серый шел в их многоверстном кольце невидимкой. Аккаска непривычно сгорбился, опустил морду. Уж не отвлекала ли его лежка зайца? Борзая любит ходить за косым.

Нет. Не ошибся Аккаска. Волк внезапно, неслышно показался там, где его ждал пес, - в тихой, пустынной, заснеженной лощине. Вот он, хитрец! Тут сугробы сыпучие, зыбкие - целина. По свежему следу конь не пройдет, увязнет по брюхо.

Волк бежал рысью, ходко, но неторопливо, осмотрительно, и Хасен с минутным сомнением прикусил губу, косясь на пса. Серый был во всей силе и издали напоминал чалого стригуна с волчьей мордой. Ни дать ни взять оборотень!

Волк шел с наветренной стороны и не чуял охотника и борзую. Но Хасен не надеялся, что зверь подойдет на прицельный выстрел, и спустил пса, сказав: «Давай... Держи!» - а сам побежал к коню, привязанному за скалой.

Серый Лютый сразу, с первого же взгляда оценил стать и силу рыже-белой борзой. От нее не убежать. Собака летела на него с холма с гулким, бухающим ревом, она была поджара и вдвое рослее черно-пегого кобеля. Позади нее, меж камней, точно меж верблюжьих горбов, мелькнул с черной гладкой палкой человек. Кругом облава. Скорей!

Пес и волк столкнулись на снежном откосе, и пес с разгону сшиб волка с ног, но и сам покатился, не устояв. Оба вскочили, сцепились клыками и разошлись с окровавленными пастями, хрипло дыша. Нашла коса на камень...

Несколько раз Серый Лютый кидался на пса и встречал тяжкий, меткий удар клыками. Все же волк извернулся, сумел стать выше пса по косогору и ухватил его пониже уха, как в начале зимы - вожака стаи, но Аккаска не согнулся, сильно тряхнул волка и вырвался, оставив в его зубах шматок своей рыжей шерсти и кожи. Серый Лютый понял, что эта схватка скоро не кончится. А с холма уже несся галопом всадник, азартно крича:

-        Держи, держи, милый! А-аккаска-а!

Серый Лютый коротко взвизгнул и пошел напролом.

Пес и волк опять сшиблись клыками так, что искры засверкали бы, если было бы темно. И тут Аккаска, не оберегаясь, а помня только то, что кричал человек, сунул нос прямо в волчью пасть и намертво схватил зверя за нижнюю челюсть.

Теперь их было не расцепить: пес грыз волчью челюсть, а тот - его, и ни один не мог повалить другого.

Подскакал Хасен. Лошадь плясала под ним, встав на дыбы. И руки у Хасена плясали. Он бросил ружье, выпрыгнул из седла и тоже, не думая о себе, повалился всем телом на каменную твердую спину волка. Сунул ему под лопатку широкий нож.

Аккаска высвободил из судорожно ощеренной волчьей пасти изодранную морду и отошел. Постоял-постоял и упал на грудь. Против него лежал на боку Серый Лютый.

Стали подъезжать охотники, и один из них ткнул кнутовищем в зубы волку, размыкая его черно-красную пасть, и все поразились тому, как она велика.

- Дьявол!.. - сказал один, отходя.

-  Коксерек! - сказал Хасен, бережно осматривая раны Аккаски.

Волчью тушу привезли в аул, бросили у юрты Курмаша, и здесь старая бабушка опознала Серого Лютого, как и Курмаш, по надорванному уху.

- Коксерек! - вскричала старая бабушка, заламывая руки. - Трижды проклятый... Где же твоя совесть? Кровопивец!

И слабой ногой она пнула волка в оскаленную пасть.

0

4

Сирилл Снирр
я прочитал первые две главы мустанг- иноходец мне понрава... буду читать дальше :)

0

5

Я уже читала Мустанга - иноходца...Мне правда Дымка больше нравится, но он оч большой

0

6

Мне оч понравиось!

0

7

Акилиана
Что именно?

0

8

Сирилл Снирр
Мустанг- иноходец!

0

9

Примечание: Все тот же Сетон-Томпсон.

Эрнест Сетон-Томпсон

ВУЛЛИ

   Маленькая желтая дворняжка называлась Вулли. Впрочем, желтая  дворняжка
не должна иметь непременно совершенно желтую шерсть.  Дворняжки  вовсе  не
принадлежат к той собачьей породе, на которую  природа  потратила  слишком
много желтой краски.
   В каждой дворняжке соединены все породы собак, так что она представляет
союз всех собак, не принадлежа в то же время ни к одной из пород.
   В то же время всякая дворняжка принадлежит к  более  древней  и  лучшей
породе, нежели  все  другие  ее  аристократические  родичи,  так  как  она
представляет попытку природы восстановить  первородного  шакала  -  предка
всего собачьего племени.
   В самом деле, научное название шакала "Canis aureus" попросту означает:
"желтая собака". И немало характерных черт этого животного  встречается  у
собаки-дворняжки. Этот пес очень сметлив,  деятелен,  смел  и  несравненно
лучше  приспособлен  к  жизненной  борьбе,  нежели  любой  из  его  хорошо
воспитанных сородичей.
   Попробуйте  покинуть  на  необитаемом  острове   борзую,   бульдога   и
дворняжку, - которую из этих трех собак вы можете застать живой и здоровой
спустя полгода? Вез сомнения, это будет презренная дворняжка. Она  не  так
быстронога, как борзая, но зато  не  несет  в  себе  зародыша  легочных  и
накожных  болезней.  Она,  конечно,  не  может  сравниться   по   силе   и
безрассудной отваге с бульдогом, но у нее имеется нечто в тысячу раз более
ценное - здравый смысл. Здоровье и ум - такие качества, которые  имеют  не
малое значение в жизненной борьбе, и если собак предоставить  самим  себе,
они вымрут все, за исключением дворняжек.
   Иногда собаки бывают очень похожи на шакалов  и  рождаются  с  острыми,
торчащими ушами. Остерегайтесь таких собак! Такая собака  бывает  хитра  и
смела и может кусаться, как волк. В ней заложена странная дикость, которая
под влиянием жестокого обращения или долгих лишений может  превратиться  в
самое свирепое предательство, несмотря на те прекрасные свойства,  которые
присущи собачьей  породе  и  являются  основой  привязанности  человека  к
собаке.

   1

   Далеко, в горах Чевиот, родился маленький Вулли. Из всех щенят оставили
только двоих: его брата,  потому  что  он  был  похож  на  лучшего  пса  в
околотке, и Вулли, потому что он был маленьким желтым красавчиком.
   Свое раннее детство Вулли провел в обществе опытной овчарки,  обучившей
его своему ремеслу, и старого пастуха, несколько  уступавшего  по  уму  им
обоим. Когда Вулли минуло два года, он уже стал  совсем  взрослым  псом  и
хорошо изучил овец. Он знал каждую овцу в своем  стаде,  и  старый  пастух
Робен, его хозяин, в конце концов стал  так  доверять  его  сметливости  и
благоразумию,  что  очень  часто  целыми  ночами  просиживал  в  трактире,
предоставляя Вулли стеречь на холмах глупых косматых овец.  Вулли  получил
разумное воспитание и был очень способным щенком с  блестящими  видами  на
будущее.
   Вулли не чувствовал ни  малейшего  презрения  к  пустоголовому  старому
Робену. Этот старый пастух, со всеми своими недостатками и  склонностью  к
пьянству, редко бывал  груб  с  Вулли.  И  Вулли  питал  к  нему  глубокую
привязанность, которой напрасно стал бы добиваться самый великий  и  самый
мудрый человек в стране.
   Вулли не мог представить себе более великого  человека,  чем  Робен,  а
между тем как умственные, так и физические силы Робена принадлежали одному
не очень крупному скотопромышленнику, у  которого  Робен  служил  за  пять
шиллингов в неделю.
   Этот скотопромышленник был настоящим  хозяином  стада,  которое  стерег
Вулли. Однажды он приказал Робену вести свое стадо из  трехсот  семидесяти
четырех овец небольшими перегонами в Йоркширские луга.
   Путешествие по Нортумберленду прошло без всяких приключений. Через реку
Тайн овец перевезли на пароме и благополучно  высадили  на  берег  дымного
Южного Шилдса. Огромные фабричные трубы пускали  клубы  сплошного  черного
дыма, затемняющего дневной свет  и  низко  висящего  над  улицами,  словно
грозовая туча. Овцам показалось, что скоро будет  сильная  гроза.  Это  их
встревожило, они потеряли голову и разбежались,  несмотря  на  все  усилия
сторожей, по городу в трехстах семидесяти четырех различных направлениях.
   Робен был возмущен этим до глубины своей ничтожной  душонки.  Он  глупо
смотрел вслед овцам и затем отдал приказ:
   - Вулли, верни их!
   Сделав это умственное усилие, он уже больше  ни  о  чем  не  заботился,
закурил свою трубку, сел и принялся вязать недоконченный носок.
   Вулли тотчас  же  бросился  исполнять  приказ.  Он  бегал  по  тремстам
семидесяти четырем различным направлениям, настиг и привел обратно  триста
семьдесят четыре беглянки к домику у парома, где ждал Робен,  продолжавший
вязать свой носок. В конце концов Вулли, а не Робен подал  знак,  что  все
овцы в сборе. Старый пастух начал их пересчитывать: 370, 371, 372, 373...
   - Вулли, - обратился он к собаке с укоризной, - тут не  все!  Одной  не
хватает. Ищи еще!
   И Вулли, страшно сконфуженный, побежал искать недостающую овцу по всему
городу.
   Вскоре после его ухода какой-то маленький мальчик указал Робену на  его
ошибку. Все триста семьдесят четыре овцы были налицо.  Старик  растерялся.
Что же он будет делать теперь? Ему было приказано  спешить  в  Йоркшир,  а
между тем он знал, что собачья гордость Вулли не позволит ему вернуться  к
своему хозяину без овцы, хотя бы ему пришлось для этого украсть где-нибудь
другую овцу.
   Нечто подобное случалось и  прежде  и  приводило  к  разным  неприятным
осложнениям.
   Робен был в большом затруднении. Как ему быть? Ведь он,  чего  доброго,
лишится пяти шиллингов в неделю! Правда, Вулли - превосходный пес и терять
его очень жалко, но приказание скотовода должно быть  исполнено.  А  кроме
того, если Вулли уведет чужую овцу для пополнения  своего  стада,  что  же
будет тогда с Робеном, да еще в чужой стране?
   Эти размышления привели к  тому,  что  Робен  решил  покинуть  Вулли  и
продолжать путь с овцами. Благополучно ли он  совершил  свое  путешествие,
неизвестно.
   Между тем Вулли обегал все улицы, напрасно разыскивая  пропавшую  овцу.
Он искал весь день и  к  ночи,  голодный  и  усталый,  с  виноватым  видом
приплелся обратно к переправе и там увидел, что и хозяин и овцы исчезли.
   Его горе было так велико, что просто жалко было на него смотреть. Он  с
жалобным визгом бегал взад и  вперед,  потом  переправился  на  пароме  на
другую сторону и всюду рыскал и искал Робена. Убедившись в тщетности своих
поисков, он снова вернулся в Южный Шилдс  и  продолжал  свои  поиски  даже
ночью. Весь следующий день он искал Робена и несколько  раз  переправлялся
на пароме взад и вперед. Он осматривал и обнюхивал каждого, кто приходил к
парому,  и  с  удивительной  сметливостью  обходил  все  соседние  кабаки,
рассчитывая найти Робена где-нибудь там. И на следующий день он  делал  то
же самое: систематически обнюхивал каждого, кто подходил к парому.
   Этот паром совершал пятьдесят рейсов в день и в  среднем  перевозил  по
сотне человек, но Вулли всегда находился у сходней и обнюхивал каждую пару
ног, ступающих на землю. В этот день он исследовал  не  менее  пяти  тысяч
пар, или десяти тысяч ног. Так продолжалось и на второй день, и на третий,
и всю неделю. Он постоянно оставался на своем посту, забывая даже  о  еде.
Но скоро голод и усталость дали себя почувствовать. Он исхудал и  сделался
очень  раздражителен,  так  что  малейшая  попытка  помешать  ему  в   его
ежедневном  занятии  -  обнюхивании  ног  -  приводила  его  в  сильнейшее
негодование.
   День за днем,  неделя  за  неделей  Вулли  ждал  и  высматривал  своего
хозяина, который так и не вернулся. Паромщики прониклись уважением  к  его
верности. Вначале он с презрением относился  к  предлагаемой  ему  пище  и
приюту, и никто не знал, чем он питается, но в конце концов голод  все  же
заставил  его  принимать  подачки.  Ожесточенный  против  всего  мира,  он
оставался верным своему хозяину.
   Я  познакомился  с  Вулли  четырнадцать  месяцев  спустя.  Он  все  еще
находился на посту: продолжал караулить возвращение своего хозяина. Но  он
уже поправился и пополнел. Его умная морда с блестящими глазами и  острыми
ушами невольно привлекала к себе внимание. На меня он  даже  не  взглянул,
после того как убедился, что мои ноги не те, которые он искал, и как я  ни
старался в течение следующих десяти месяцев завести с ним дружбу, я не мог
ничего добиться. Для него я значил не больше, чем всякий другой прохожий.
   Итак, в течение целых двух лет  это  преданное  существо  оставалось  у
парома.  Он  не  возвращался  к  родным  холмам  не  потому,  что   боялся
заблудиться или же расстояние казалось ему слишком далеким, - нет,  он  не
уходил от парома, убежденный, что его хозяин, божественный  Робен,  желал,
чтобы он там оставался! Ну вот он и остался.
   Однако он все-таки переезжал на пароме всякий раз, когда ему  казалось,
что это может помочь в его поисках. За переправу  собаки  обычно  взимался
один пенни, и паромщики высчитали,  что  Вулли  успел  задолжать  компании
несколько сот фунтов, когда наконец прекратил свои разъезды.
   Вулли не пропустил  ни  одного  пешехода,  вступившего  на  сходни,  не
обнюхав его ног. В общем, около шести миллионов ног было исследовано  этим
удивительным  экспертом.  И  все  понапрасну.  Однако  его   непоколебимая
верность не пошатнулась ни разу, хотя нрав его, несомненно, испортился под
влиянием такого долгого ожидания.
   Мы так и не узнали бы никогда, что сталось с Робеном. Но вот однажды  к
парому спустился один коренастый гуртовщик. Обнюхивая по  привычке  нового
посетителя, Вулли внезапно остановился, пораженный. Шерсть на  нем  встала
дыбом, и он задрожал. Затем он тихо зарычал, и все чувства его  как  будто
сразу устремились к этому новому пришельцу.
   Не понимая, в чем дело, один из паромщиков крикнул ему:
   - Слушай, парень, ты не обижай нашу собаку!
   - Да кто же ее обижает, дуралей? Она сама скорее обидит меня.
   Но дальнейшего объяснения и не  потребовалось.  Поведение  Вулли  сразу
изменилось. Он стал подобострастно ласкаться к незнакомцу, усиленно  махая
хвостом, чего не случалось с ним ни разу за все эти годы.
   Все объяснилось в нескольких словах: скотовод Дорли хорошо знал Робена;
шарф и рукавицы, которые он  носил,  были  связаны  самим  Робеном.  Вулли
почуял это и, отчаявшись в возможности когда-нибудь  увидеть  его  самого,
покинул свой пост у парома и решил следовать за владельцем рукавиц.
   Дорли был очень доволен и охотно взял с собой Вулли в  горы  Дербишира,
где Вулли снова вернулся к своим прежним обязанностям: стал стеречь  стадо
овец.

   2

   Монсалдэл - долина в Дербишире. Единственный трактир в  этой  местности
назывался "Свинья и свисток", и хозяином его  был  Джо.Греторекс,  толстый
смышленый йоркширец. У не"о  были  наклонности  контрабандиста,  но  жизнь
сделала из него  трактирщика.  Однако  врожденные  наклонности  заставляли
его... Ну, да это не важно!  Достаточно  будет  сказать,  что  в  Йоркшире
незаконная охота очень развита.
   Вулли теперь жил у восточного склона долины, как раз над трактиром Джо.
Я любил посидеть в этом трактире и  нередко  спускался  в  долину.  Дорли,
новый хозяин Вулли, имел в долине небольшую ферму. На  лугах  паслись  его
многочисленные овцы. Вулли стерег их так же бдительно, как и свое  прежнее
стадо, наблюдая за ними, когда они паслись, и загоняя их домой на ночь. Он
был необщительный, угрюмый пес и охотно оскаливал зубы при виде чужих.  Но
стадо оберегал так внимательно, что Дорли не  потерял  за  год  ни  одного
ягненка, хотя соседние фермеры сильно пострадали от орлов и лисиц.
   В этой  местности  охотиться  за  лисицами  трудно.  Каменистые  утесы,
высокие, скалистые стены и пропасти мешают верховой езде. Лисицы на скалах
чувствуют себя как дома.
   Впрочем, на лисиц не жаловались до  1881  года.  Но  тут  одна  старая,
хитрая лисица поселилась вблизи тучных пастбищ, точно  мышь  внутри  сыра.
Она насмехалась над гончими охотников и над ищейками фермеров.
   Гончие Пика много раз гнались за этой лисицей, но она всегда  спасалась
в Чертовой Дыре. Попав в это ущелье, где расселины  в  скалах  тянутся  на
целые мили, лисица была в полной безопасности. В Чертовой Дыре, по  мнению
фермеров, жил черт. Когда одна из  гончих,  чуть  было  не  поймавшая  эту
лисицу у Чертовой Дыры,  вскоре  после  этого  взбесилась,  никто  уже  не
сомневался, что эта лисица - родная сестра черта.
   Между тем лисица продолжала красть ягнят, производя чрезвычайно  смелые
набеги.  Часто  она  находилась  на  волосок  от  смерти,  но  всякий  раз
спасалась. В конце концов, как это часто делают многие старые лисицы,  она
стала убивать просто из "любви к искусству". Скотовод Дигби  потерял  семь
ягнят за одну только ночь, Каролл потерял семь на следующую ночь, а  затем
был опустошен утиный пруд священника. Словом, редкая  ночь  проходила  без
того, чтобы кто-нибудь в околотке не пожаловался на гибель  птиц,  овец  и
даже телят.
   Все эти убийства приписывались лисице из Чертовой Дыры. Об этой  лисице
знали только, что она очень  велика,  так  как  оставляла  большие  следы.
Никому из охотников,  однако,  не  удавалось  хорошенько  рассмотреть  ее.
Лучшие собаки из своры гончих, Тендер и Белл, отказывались  подать  голос,
найдя ее след, и ни за что не соглашались бежать по этому следу.
   Когда  одна  из  этих  гончих  взбесилась,  их  хозяин,  Пик,  перестал
охотиться  в  долине  Монсалдэн.  Но  местные  фермеры,   собравшись   под
предводительством Джо, решили дождаться зимы и, когда выпадет снег, сообща
разделаться с этой проклятой лисицей.
   Но снег все не выпадал, а рыжая лисица продолжала  свой  прежний  образ
жизни. Работала она аккуратно и точно. Она никогда не  посещала  две  ночи
кряду одну и ту же ферму. Она никогда  не  съедала  ничего  на  том  самом
месте, где совершала убийство, и никогда не оставляла следа,  который  мог
бы  выдать  ее  отступление.  Обыкновенно  она  прекращала   свое   ночное
странствие в траве у большой проезжей дороги.
   Я, впрочем, однажды видел ее. Я  шел  в  Монсалдэл  из  Бэкуэлла  очень
поздно ночью во время сильной бури. Когда я вошел в  овечий  загон  Стэда,
вдруг сверкнула молния, и при ярком мгновенном  свете  я  увидал  картину,
которую запомнил навсегда. У дороги, в двадцати шагах от меня,  сидела  на
задних лапах огромная лисица, устремив на меня злобный  взгляд,  и  как-то
подозрительно облизывалась. Больше я ничего не видел. На следующее утро  в
этом загоне нашли двадцать три трупа ягнят и овец.
   Но один только человек не страдал от  этих  набегов  хищника:  это  был
Дорли. Он жил всего в одной миле от Чертовой Дыры,  и  все  же  лисица  не
трогала его овец. Верный Вулли доказал, что он стоил всех собак  околотка.
Каждую ночь он пригонял овец, и все они были налицо. Не пропала ни одна из
них. Бешеная лисица могла бродить сколько угодно около фермы Дорли. Вулли,
смелый, умный, проворный, мог тягаться  с  нею  и  не  только  сохранял  в
целости стадо своего хозяина, но и сам оставался цел и невредим.
   Вулли все уважали, и он мог бы стать всеобщим любимцем, если бы не  его
строптивый нрав. Он никогда не отличался  веселым  характером,  но  теперь
становился все угрюмее и угрюмее. Он очень привязался  к  Дорли  и  к  его
старшей дочери, Гульде, красивой, веселой девушке, которая управляла домом
и кормила  собаку.  Других  членов  семьи  Вулли  только  терпел,  а  весь
остальной мир - и людей и собак - ненавидел.
   Однажды я проходил по тропинке через болото позади  дома  Дорли.  Вулли
лежал на пороге. Когда я подошел ближе, он встал и, не подавая  виду,  что
заметил меня, вышел на тропинку и остановился  поперек  дорожки  в  десяти
шагах от меня. Он  стоял  неподвижно,  пристально  всматриваясь  вдаль,  и
только его слегка ощетинившийся загривок указывал, что это живая собака, а
не каменное изваяние. Он не пошевелился, когда  я  поравнялся  с  ним.  Не
желая с ним связываться, я обошел кругом и продолжал  идти  дальше.  Тогда
Вулли зашевелился. Все так же сохраняя жуткое молчание, он пробежал  около
двадцати шагов и снова стал мне поперек дороги. Я еще раз поравнялся с ним
и, ступив на траву, пробрался мимо его носа. Не издав ни единого звука, он
схватил меня за левую пятку. Я хотел  ударить  его  другой  ногой,  но  он
увернулся. Не имея с собой палки, я схватил большой камень  и  запустил  в
него.
   Камень попал ему в бедро и свалил  его  в  канаву.  Падая,  Вулли  дико
зарычал, но, выкарабкавшись из канавы, все  так  же  молча  загородил  мне
дорогу.
   Но как ни был угрюм и свиреп Вулли  для  всего  мира,  к  овцам  Дорли,
которых он оберегал, он относился очень ласково. Много ходило рассказов  о
его подвигах.

   3

   Монсалдэлские фермы все еще  продолжали  платить  дань  бешеной  лисице
каждую ночь, когда выпал наконец снег. Бедная вдова Джелт  лишилась  всего
своего стада в двадцать овец,  и  на  следующее  утро,  на  рассвете,  все
население деревни отправилось на разведку. Дородные фермеры,  неся  ружья,
пошли по лисьим следам, найденным на снегу. Они решили  проследить  их  до
конца и найти наконец этого свирепого убийцу.
   Сначала след был ясно виден, но у реки обнаружилась всегдашняя хитрость
лисицы: она спустилась к реке под острым углом, вниз  по  течению,  и  тут
соскочила в мелкий незамерзший ручей. На  другой  стороне  не  было  видно
никаких следов, и только после долгих поисков  охотникам  удалось  наконец
найти то место, где лисица вышла из воды. Отсюда след шел вверх, к высокой
каменной стене, где не было  снега.  Однако  упрямые  охотники  не  хотели
прекратить поиски. Когда след перешел от стены к  большой  дороге,  мнения
охотников разделились: одни уверяли, что след ведет  вверх  по  дороге,  а
другие - что, наоборот, вниз. Но Джо повел всех  прямо  в  поле,  и  после
долгих поисков охотники снова набрели на след. По-видимому, это был тот же
самый след, хотя, по мнению некоторых, он был крупнее. Этот  след  вел  от
дороги к овечьей изгороди. Через болото он привел их к ферме Дорли.
   В этот день овцы оставались дома из-за снега,  и  Вулли,  свободный  от
работы, лежал на досках, греясь на  солнышке.  Когда  охотники  подошли  к
дому, он злобно зарычал и прокрался окольным путем туда, где были овцы.
   Джо Греторекс пошел за ним. Взглянув на следы, оставленные собакой,  он
остолбенел. Потом, указав на удалявшегося пса, крикнул:
   - Друзья, мы думали, что идем по следу лисицы! А ведь это вот  кто  был
убийцей овец вдовы!
   Некоторые из охотников согласились с Джо, другие же, вспомнив сомнения,
вызванные следами на дороге, предлагали вернуться, чтобы произвести  новые
расследования.
   Как раз в это время из дома вышел сам Дорли.
   - Том, - сказал ему Джо Греторекс, -  твой  пес  загрыз  прошлой  ночью
двадцать овец у вдовы Джелт, и я думаю, что он не первый  раз  проделывает
такие вещи.
   - Слушай, приятель, - возразил Том  Дорли,  -  да  ты,  видно,  спятил!
Никогда у меня не бывало лучшего сторожа овец, чем Вулли. Овцы для него  -
как родные дети.
   - Врешь! Мы видели, что он сделал со своими детьми  у  вдовы  Джелт!  -
заметил Джо.
   Напрасно охотники старались убедить  Дорли,  рассказывая  ему  о  своих
утренних розысках. Он не хотел ничему верить и утверждал, что  они  просто
из зависти составили заговор, чтобы убить Вулли.
   - Вулли спит на кухне каждую ночь, - говорил  он,  -  и  его  выпускают
только, чтобы сторожить овец. Ведь он живет с овцами круглый год, и мы еще
не потеряли ни одной за все это время. Понимаешь, приятель?
   Том Дорли очень взволновался, видя во всем этом лишь покушение на жизнь
и доброе имя Вулли. Джо  и  его  сторонники  тоже  разгорячились,  и  лишь
благодаря вмешательству Гульды спор прекратился.
   - Отец, - сказала она Тому Дорли, - я буду сегодня ночевать  на  кухне.
Если Вулли улизнет, я это увижу. Если же он не  выйдет  ночью,  а  овцы  у
соседей окажутся убитыми, то, значит, Вулли тут ни при чем.
   Гульда так и сделала. Она улеглась спать в кухне, на  диване,  а  Вулли
лежал, как обычно, под кухонным столом. Через некоторое время  Вулли  стал
беспокоиться.  Он  ворочался  на  своей  подстилке,  раза   два   вставал,
потягивался и, посмотрев на Гульду, снова укладывался.
   К двум часам ночи  Вулли,  по-видимому,  был  уже  не  в  силах  больше
противиться какому-то необъяснимому внутреннему побуждению. Он тихо встал,
посмотрел на  низенькое  окно,  а  затем  на  лежащую  неподвижно  молодую
девушку. Гульда дышала ровно и спокойно, будто спала. Вулли подошел ближе,
понюхал ее и дунул ей в лицо. Но она не пошевелилась.  Тогда  он  тихонько
толкнул ее носом и затем, насторожив уши  и  склонив  голову  набок,  стал
внимательно осматривать ее спокойное лицо.
   Гульда не двигалась. Тогда Вулли бесшумно подкрался  к  окну,  подсунул
нос под перекладину легкой рамы и приподнял ее настолько, чтобы можно было
просунуть под нее лапу. Затем он носом поднял раму и  протиснулся  наружу.
Опуская раму, он придерживал ее спиной и хвостом с  такой  ловкостью,  как
будто каждый день открывал  окно.  Очутившись  за  окном,  Вулли  исчез  в
темноте.
   Гульда с величайшим  изумлением  незаметно  следила  за  ним.  Подождав
немного и убедившись, что он в самом деле убежал, Гульда встала  и  хотела
тотчас же позвать отца. Но,  подумав,  решила  подождать.  Она  пристально
всматривалась в ночную темноту, но Вулли не видела.
   Подложив дров в печь, она опять легла на диван. Так пролежала  она  без
сна более часа, вздрагивая при всяком шорохе  и  прислушиваясь  к  тиканью
кухонных часов.
   Она с недоумением думала о собаке: неужели Вулли  действительно  загрыз
овец вдовы?
   И недоумение ее еще возросло, когда  она  вспомнила,  как  заботливо  и
ласково Вулли обращался с их собственными овцами.
   Прошел еще час.
   Гульда услыхала за окном шорох, и сердце ее усиленно забилось.
   Опять поднялась оконница, и через минута Вулли снова очутился в  кухне,
опустив за собой окно.
   При мерцающем свете горящих дров  Гульда  заметила  какой-то  странный,
дикий блеск в его глазах и увидела, что его пасть и белоснежная грудь были
обрызганы свежей кровью. Он несколько запыхался,  но,  сдерживая  дыхание,
стал всматриваться в девушку. Она не шевелилась.  Тогда,  успокоенный,  он
лег и стал облизывать себе морду и лапы, скуля и  ворча,  точно  вспоминая
какое-то недавнее происшествие.
   У Гульды уже не оставалось никаких  сомнений,  что  Джо  Греторекс  был
прав. И тут новая мысль пришла ей  в  голову.  Она  внезапно  поняла,  что
странная, заколдованная лисица Монсалдэла находится тут, перед нею!
   Быстро поднявшись на ноги, она взглянула Вулли в глаза и воскликнула:
   - Вулли! Вулли! Значит, это  правда?..  О,  Вулли,  какой  ты  свирепый
зверь!
   Ее голос разнесся по кухне, точно удар грома. Вулли отшатнулся,  словно
подстреленный. Он бросил отчаянный взгляд  на  закрытое  окно.  Его  глаза
сверкнули, и шерсть встала дыбом. Он припал к полу и пополз, точно моля  о
пощаде.
   Он медленно подползал к ней все ближе и ближе, точно  собирался  лизать
ее ноги, но, приблизившись к ней вплотную, внезапно с  яростью  тигра,  не
издав ни единого звука, бросился на нее, пытаясь схватить за горло. Гульда
вовремя подняла руки, чтобы защитить  горло,  и  длинные  блестящие  клыки
Вулли вонзились в ее руки и коснулись кости.
   - Помогите! Помогите!.. Отец! Отец!.. - закричала она.
   Вулли был легок, и ей удалось на миг отбросить его.  Но  сомневаться  в
его намерении было нечего: он понял, что проиграл; за этот  проигрыш  либо
он, либо девушка заплатят жизнью.
   - Отец! Отец! - вопила она, когда желтый  разъяренный  зверь,  стремясь
умертвить ее, кусал и рвал зубами беззащитные руки, столько, раз кормившие
его...
   Девушка напрасно силилась избавиться от  пса.  И  пес,  конечно,  скоро
вонзился бы зубами ей в горло, если бы в эту минуту не вбежал в  кухню  ее
отец.
   Вулли бросился прямо на него, сохраняя все то же страшное молчание.
   Он неистово рвал и грыз его  руки,  пока  смертельный  удар  топора  не
сбросил его на каменный пол, где он, задыхаясь и  корчась  в  предсмертных
муках, все еще пытался приподняться, чтобы продолжать борьбу.
   Новый быстрый удар топора раскроил ему череп, и мозг его разлетелся  по
камням очага - того самого, которому он так долго и честно служил. И Вулли
-  умный,  свирепый,  верный,  коварный  -  задрожал,  вытянулся  и  затих
навсегда...

Отредактировано Сирилл Снирр (2008-01-15 19:44:38)

0

10

[b]Э. Сетон-Томпсон

ЧИНК

   1

   Чинк был уже таким большим щенком, что воображал себя взрослой собакой,
но на взрослую собаку он еще не был похож. Он не был ни  свиреп,  ни  даже
внушителен с виду, не отличался ни силой, ни быстротой, а был просто одним
из самых шумливых, добродушных и глупых щенков,  какие  когда-либо  грызли
сапоги своего хозяина. Его хозяином был Билл Обри, старый горец, живший  в
то время под горой Гарнет, в Йеллоустонском парке. Это очень тихий уголок,
далеко в стороне от дорог, излюбленных путешественниками. И то место,  где
Билл разбил свою палатку, можно было бы признать одним из самых уединенных
человеческих обиталищ, если бы не этот мохнатый, вечно  неугомонный  щенок
Чинк.
   Чинк никогда не оставался спокойным хотя бы в течение  пяти  минут.  Он
охотно исполнял все, что ему  велели.  Он  постоянно  пытался  проделывать
самые нелепые  и  невозможные  штуки,  а  когда  ему  приказывали  сделать
что-нибудь обыкновенное и легкое, неизменно портил все  дело  какой-нибудь
выходкой. Однажды, например, он провел целое  утро  в  напрасных  попытках
вскочить на высокую прямую сосну, в ветвях которой он увидел белку.
   В течение нескольких недель самой заветной мечтой  Чинка  было  поймать
сумчатую крысу.
   Сумчатые крысы во множестве жили вокруг палатки  Билла.  Эти  маленькие
животные имеют обыкновение усаживаться  на  задние  лапы,  выпрямившись  и
плотно сложив передние лапы на  груди,  благодаря  чему  издали  их  можно
принять за торчащие из земли столбики.  В  ночное  время  путешественники,
которым нужно привязать  лошадей,  нередко  принимают  крысу  за  столбик.
Ошибка выясняется, когда крыса исчезает в земле с задорным писком.
   Чинк в первый же день своего прибытия в долину решил непременно поймать
такую крысу. Как водится, он натворил сразу же много разных глупостей. Еще
за четверть мили до крысы он сделал великолепную стойку и затем прополз на
брюхе по кочкам расстояние не меньше ста шагов. Но скоро  его  возбуждение
достигло такой степени, что он  не  стерпел  и,  вскочив  на  ноги,  пошел
напрямик к крысе, которая в это время сидела над  норой  в  своей  обычной
позе. Через минуту Чинк побежал;  наконец,  проделав  еще  одну  из  своих
бесподобных стоек, он забыл  всякую  осторожность  и  бросился  с  лаем  и
прыжками на врага. Крыса сидела неподвижно до самого  последнего  момента,
затем внезапно пискнула и нырнула в нору,  бросив  задними  лапками  целую
горсть песку прямо в открытую пасть Чинка.
   День за днем проходил в таких же бесплодных попытках.  Однако  Чинк  не
унывал, уверенный в том, что настойчивостью он своего добьется.
   В один прекрасный день, после необычайно искусной  стойки  перед  одной
совсем особенной крысой, проделав затем все свои нелепые штуки и  закончив
их яростной атакой, Чинк действительно овладел своей жертвой. Но  на  этот
раз случилось так, что в зубах его оказался простой деревянный колышек.
   Собака отлично понимает, что значит очутиться в дураках. Всякому, кто в
этом сомневается, следовало бы посмотреть на Чинка, когда он  в  тот  день
робко, как овечка, прятался позади палатки, подальше от глаз хозяина.
   Но эта неудача ненадолго охладила Чинка, который был от природы наделен
не только пылкостью, но и порядочным упрямством. Ничто не могло лишить его
бодрости. Он любил всегда  двигаться,  всегда  что-нибудь  делать.  Каждый
проезжающий фургон, каждый всадник, каждая пасущаяся  корова  подвергались
его преследованию, а если кошка из ближайшей сторожки  попадалась  ему  на
глаза, он считал своим священным долгом перед ее хозяевами-сторожами гнать
ее домой как можно скорее. Он готов был двадцать  раз  в  день  бегать  за
старой шляпой,  которую  Билл  обыкновенно  забрасывал  в  осиное  гнездо,
командуя ему: "Принеси!"
   Понадобилось много времени, для того  чтобы  бесчисленные  неприятности
научили его умерять свой пыл. Чинк не сразу  усвоил  себе,  что  наряду  с
фургонами существуют на свете длинные бичи  и  большие  злые  собаки,  что
лошади имеют что-то вроде  зубов  на  ногах,  что  головы  коров  снабжены
крепкими дубинками, что кошка  не  так  безобидна,  как  кажется,  и  что,
наконец, осы и бабочки далеко не одно и то же.  Да,  на  это  понадобилось
время, но в конце концов он усвоил все, что следует знать каждой собаке. И
постепенно в нем стало развиваться зерно - пока еще  маленькое,  но  живое
зернышко собачьего здравого смысла.

   2

   Все  глупости,  которые  проделывал  Чинк,  завершились   одной   самой
изумительной глупостью в приключении с шакалом. Этот шакал жил недалеко от
нашего лагеря и,  по-видимому,  прекрасно  понимал,  как  и  прочие  дикие
обитатели Йеллоустонского парка, что находится под защитой закона, который
запрещал здесь стрелять и охотиться. Он жил как раз в той части парка, где
был расположен сторожевой пост и  солдаты  зорко  следили  за  соблюдением
закона.
   Убежденный в своей безнаказанности, шакал  каждую  ночь  бродил  вокруг
лагеря в поисках разных отбросов.  Увидев  его  следы,  я  понял,  что  он
несколько раз обходил лагерь, но не решался подойти ближе. Потом мы  часто
слышали, как он пел тотчас после захода солнца или при  первых  проблесках
утра. Его следы отчетливо виднелись около  мусорного  ведра  каждое  утро,
когда я выходил посмотреть, какие животные побывали там  в  течение  ночи.
Осмелев еще больше, он стал иногда подходить к лагерю даже  днем,  сначала
робко, затем  с  возрастающей  самоуверенностью;  наконец,  он  не  только
посещал нас каждую ночь, но и целыми днями держался поблизости от  лагеря,
разыскивая что-нибудь съедобное. Бывало, что  он  на  виду  у  всех  сидел
где-нибудь возле отдаленной кочки.
   Однажды утром, когда он таким  образом  сидел  шагах  в  пятидесяти  от
лагеря, один из нашей компании в шутку  сказал  Чинку:  "Чинк,  ты  видишь
этого шакала? Пойди и прогони его!"
   Чинк всегда  исполнял  то,  что  ему  говорили.  Желая  отличиться,  он
бросился в погоню за шакалом, который пустился наутек.
   Это было великолепное состязание в беге на протяжении четверти мили; но
вдруг шакал обернулся и  стал  ждать  своего  преследователя.  Чинк  сразу
сообразил, что ему несдобровать, и пустился  бежать  к  лагерю.  Но  шакал
мчался быстрее и скоро настиг щенка.  Куснув  его  в  один  бок,  потом  в
другой, он всем своим видом выразил полное удовольствие.
   Чинк с визгом и воем мчался что было мочи, а его  мучитель  преследовал
его без передышки до самого лагеря. Стыдно сказать,  но  мы  смеялись  над
бедным псом заодно с шакалом, и Чинк так и  не  дождался  сочувствия.  Еще
один подобный опыт, только в меньших размерах, оказался вполне достаточным
для Чинка; с тех пор он решил оставить шакала в покое.
   Но зато сам шакал нашел себе приятное развлечение. Теперь он изо дня  в
день совершенно открыто слонялся около лагеря, зная великолепно, что никто
не осмелится в него стрелять. В самом деле, замки всех  наших  ружей  были
опечатаны правительственным агентом, а кругом повсюду была охрана.
   Этот шакал только и ждал  Чинка  и  выискивал  всякую  возможность  его
помучить. Маленький пес знал теперь наверняка, что если он отойдет один на
сто шагов от лагеря, шакал окажется тут как тут и начнет  кусать  и  гнать
его назад до самой палатки хозяина.
   День за днем проходил в таких испытаниях, пока наконец жизнь  Чинка  не
превратилась в сплошное мучение. Он больше уже не смел  отходить  один  на
пятьдесят шагов от палатки. И даже когда он сопровождал нас во время наших
поездок по окрестностям, этот нахальный и злобный шакал следовал по пятам,
выжидая  случая  поиздеваться  над  бедным  Чинком,  и  портил   ему   все
удовольствие прогулки.
   Билл Обри передвинул свою палатку на две мили от нас, выше  по  течению
реки, и шакал переселился на такое же расстояние  вверх  по  течению.  Как
всякий хищник, не встречающий противодействия, он становился день ото  дня
нахальнее, и Чинк постоянно испытывал величайший страх,  над  которым  его
хозяин только подсмеивался. Свое решение отделиться от нас  Обри  объяснил
необходимостью  иметь  под  рукой  лучший  корм  для  лошади,  но   вскоре
выяснилось, что он просто искал  одиночества,  чтобы  без  помехи  распить
бутылку водки, которую где-то раздобыл. А так как одна  бутылка  не  могла
его удовлетворить, то на другой же день он оседлал коня и, сказав:  "Чинк,
охраняй палатку!", ускакал через горы к ближайшему кабаку. И Чинк послушно
остался на часах, свернувшись клубочком у входа в палатку.

   3

   При всей своей щенячьей нелепости Чинк все же был  сторожевым  псом,  и
хозяин его знал, что он будет исправно исполнять свои обязанности по  мере
сил.
   Во второй половине этого дня один проезжавший мимо  горец  остановился,
по обычаю, на некотором расстоянии от палатки и крикнул:
   - Послушай, Билл! Эй, Билл!
   Но, не получив ответа, он направился к палатке и  был  встречен  Чинком
самым подобающим образом: шерсть его ощетинилась, он рычал,  как  взрослая
собака. Горец понял, в чем дело, и отправился своей дорогой.
   Настал вечер, а хозяин все еще не возвращался, и Чинк начал  испытывать
сильный голод. В палатке лежал мешок, а в мешке было немного  ветчины.  Но
хозяин приказал Чинку стеречь его имущество, и  Чинк  скорее  издох  бы  с
голоду, чем притронулся к мешку.
   Терзаемый муками голода, он осмелился наконец покинуть свой пост и стал
бродить невдалеке от палатки в  надежде  поймать  мышь  или  найти  вообще
что-нибудь  съедобное.  Но  неожиданно  этот  отвратительный  шакал  снова
атаковал его и заставил бежать обратно к палатке.
   Тут в Чинке произошла перемена. Он, казалось, вспомнил о своем долге, и
это придало ему силы, подобно тому  как  крик  котенка  превращает  робкую
кошку-мать в яростную тигрицу. Он был  еще  только  щенком,  глуповатым  и
нелепым, но в нем жил наследственный твердый характер, который должен  был
развиться с годами. Когда шакал попытался последовать за ним в  палатку  -
палатку его хозяина, - Чинк повернулся  лицом  к  врагу,  грозный,  словно
маленький демон.
   Шакал попятился. Он злобно рычал и угрожал разорвать щенка на куски, но
все-таки не осмелился войти в палатку.
   И началась настоящая осада. Шакал возвращался каждую минуту. Расхаживая
вокруг, он скреб землю задними лапами  в  знак  презрения  и  вдруг  опять
направлялся прямо ко входу  в  палатку,  а  бедный  Чинк,  полумертвый  от
страха, мужественно защищал имущество, вверенное его охране.
   Все это время Чинк ничего не ел. Раза два в  течение  дня  ему  удалось
выбежать к протекавшему рядом ручью и напиться воды, но он не мог  так  же
быстро раздобыть себе пищу. Он мог бы прогрызть мешок, лежавший в палатке,
и поесть копченого мяса, но он  не  смел  тронуть  то,  что  ему  доверили
охранять. Он мог  бы,  наконец,  улучить  минуту  и,  оставив  свой  пост,
перебежать в наш лагерь, где, конечно, его бы хорошо накормили. Но нет, он
должен был оправдать доверие хозяина во что бы то ни стало!
   Под натиском врага из него выработался настоящий верный сторожевой пес,
готовый, если нужно, умереть на своем посту, в то  время  как  его  хозяин
пьянствовал где-то за горой.
   Четыре злосчастных дня и четыре ночи провел этот маленький  героический
пес, почти не сходя с места и стойко охраняя палатку и хозяйское добро  от
шакала, который все время держал его в смертельном страхе.
   На пятый день утром старый Обри протрезвился и вспомнил, что  он  не  у
себя дома, а его лагерь в горах оставлен им на  попечение  щенка.  Он  уже
устал от беспросыпного пьянства и поэтому сразу оседлал коня и  направился
в обратный путь. На полдороге в его затуманенной голове  мелькнула  мысль,
что он оставил Чинка без всякой еды.
   "Неужели маленький негодяй слопал всю мою  ветчину?"  -  подумал  он  в
тревоге и заспешил домой. Когда он доехал до  гребня  горы,  откуда  видна
была его палатка, ему сперва показалось, что все по-прежнему благополучно,
на своем месте. Но вдруг он увидел: там, у входа в палатку, ощетинившись и
рыча друг на друга, стояли - морда к  морде  -  большой  злобный  шакал  и
бедный маленький Чинк.
   - Ах, чтоб меня! - воскликнул Обри смущенно. - Я совсем забыл про этого
проклятого шакала. Бедный Чинк, он попал в тяжелую передрягу! Удивительно,
как это шакал еще не разорвал его на куски, да и палатку впридачу.
   Да, мужественный Чинк, быть может, в последний  раз  выдерживал  натиск
врага. Его ноги дрожали от страха и голода, но он все еще  принимал  самый
воинственный вид и, без сомнения, готов был умереть, защищая свой пост.
   Биллу Обри с первого взгляда все стало  ясно.  Подскакав  к  палатке  и
увидев нетронутый мешок с ветчиной, он понял, что  Чинк  ничего  не  ел  с
самого дня его отъезда. Щенок, дрожа от  страха  и  усталости,  подполз  к
нему, заглянул ему в лицо и стал лизать руку, как  бы  желая  сказать:  "Я
сделал то, что ты мне велел, хозяин". Это было слишком для старого Обри, и
слезы стояли в его глазах, когда  он  торопливо  доставал  еду  маленькому
герою.
   Затем он повернулся к нему и сказал:
   - Чинк, старый друг, я с тобой поступил  очень  плохо,  а  ты  со  мной
хорошо. Обещаю, что никогда больше не оставлю тебя дома,  если  отправлюсь
погулять еще разок. Не знаю, чем бы тебя порадовать, друг, раз ты не пьешь
водки. Вот разве я избавлю тебя от твоего самого большого врага!
   Он снял с шеста посреди палатки  свою  гордость  -  дорогой  магазинный
карабин. Не думая о последствиях, он сломал казенную  печать  и  вышел  за
дверь.
   Шакал, по  обыкновению,  сидел  невдалеке,  скаля  зубы  в  дьявольской
усмешке. Но прогремел выстрел, и страхи Чинка кончились.
   Подоспевшие сторожа обнаружили, что нарушен закон об охране парка,  что
старый Обри застрелил одного из его  диких  обитателей.  Его  карабин  был
отнят и уничтожен, и он вместе со своим четвероногим  другом  был  позорно
изгнан из парка и лишен права вернуться, под угрозой тюремного заключения.
   Но Билл Обри ни о чем не жалел.
   - Ладно, - сказал он. - А все-таки я  сделал  доброе  дело  для  своего
товарища, который никогда меня не предавал.

0

11

супер=) я прочитала мустанга.... Бедный

0

12

Предисловие. Дино Буццати - один из крупнейших прозаиков Италии XX века (и мой любимый автор этого жанра!)

Дино Буццати

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ

      В день забастовки с телефонами творилось что-то неладное. К примеру, говоришь с кем-нибудь, и вдруг в разговор врываются чужие голоса, да и самого тебя слышат другие.
      Часов в десять вечера я минут пятнадцать пытался дозвониться приятелю. Не успел я набрать последней цифры, как стал невидимым участником чьего-то разговора, потом второго, третьего, и вскоре началась полнейшая неразбериха. Это была как бы общая беседа в темноте, каждый внезапно вступал в нее и столь же внезапно исчезал, так и оставаясь неузнанным. Поэтому все говорили без обычного притворства и стеснения, и очень скоро создалась атмосфера общего веселья и легкости, свойственная, верно, удивительным и сумасшедшим карнавалам прошлого, эхо которых донесли до нас старинные легенды.
      Вначале я услышал голоса двух женщин, беседовавших - не правда ли, странно... - о нарядах.
      - Ничего подобного, я ей говорю: мы же условились - юбку вы мне сошьете к четвергу, сегодня уже понедельник, а юбка все еще не готова. Знаешь, что я ей сказала: дорогая синьора Броджи, оставляю юбку вам, носите себе на здоровье, если она вам подойдет...
      У женщины был тонкий, писклявый голосок, и она тараторила без передышки.
      - Умнее не придумаешь,- ответил ей молодой, приятный и ласковый голос с эмилийским акцентом. - И что же ты выиграла? Пожалуй, она словчит и тебе материал подменит. От этой особы всего можно ждать.
      - Ну, это мы еще посмотрим. Я и так чуть не задохнулась от ярости. Ты себе даже представить не можешь, как я разозлилась. И я еще должна терпеть такое. Ты, Клара, когда пойдешь к ней, прошу тебя, все ей прямо в глаза скажи, что так не обращаются с клиентами; сделай такое одолжение. Кстати, Коменчини мне тоже говорила, что больше не будет у нее шить, потому что она ей испортила красный труакар. В нем Коменчини, бедняжка, на пугало похожа. Вообще с тех пор, как эта особа стала модной, она совсем обнаглела. А помнишь, еще два года назад она юлила перед нами, рассыпалась в комплиментах и уверяла, что просто счастлива шить для столь элегантных синьор; теперь же с нее самой надо пылинки сдувать. Она даже говорить стала по-иному, ты заметила, Клара? Заметила, да? Завтра я иду к Джульетте, и мне просто нечего надеть. Что ты мне посоветуешь?
      - Но ведь у тебя, Франкина, гардероб ломится от платьев,- очень спокойно ответила Клара.
      - Что ты, все это - дикое старье; последний костюмчик я сшила прошлой осенью, помнишь, такой хорошенький, фисташкового цвета. К тому же мне...
      - Знаешь, а я, пожалуй, надену зеленую широкую юбку и черный джемпер, черное всегда к лицу. А ты как думаешь?.. Может, все-таки лучше надеть шелковое платье? Ну, то, новое, серое. Хотя оно скорее вечернее, тебе не кажется?
      В этот момент ее перебил грубый мужской голос:
      - Вы вот что скажите, синьора, почему бы вам не вырядиться в платье цвета выжатого лимона, а на голову хорошо бы водрузить мамину соломенную шляпу с тесемками?
      Молчание. Обе женщины сразу умолкли.
      - Что же вы не отвечаете, синьора? - продолжал незнакомец, подражая римскому диалекту. - Какие новости из Феррары? Кстати, как это у вас, синьора Франкина, до сих пор язык не отвалился? Представьте себе, вдруг он откажется служить. Вот будет несчастье. Верно?
      Несколько человек дружно рассмеялись. Остальные наверняка так же, как и я, молча слушали.
      Тут уж Франкина не удержалась и сердито зачастила:
      - Вы, синьор, не знаю, как вас зовут, просто невежа, вернее, даже грубиян: во-первых, потому, что непорядочно подслушивать чужой разговор, это всякий воспитанный человек знает, во-вторых...
      - Ого, да вы мне целую лекцию прочитали! Ну, не сердитесь, синьора или, возможно, синьорина... Ведь я просто пошутил... Извините меня! Если бы вы со мной познакомились, то, может сменили бы гнев на милость.
      - Бог с ним! - посоветовала Клара подруге. - Стоит ли обращать внимание на такого мужлана! Повесь трубку, я тебе потом перезвоню.
      - Нет, нет, подождите секунду. - Эти слова принадлежали другому мужчине, судя по голосу, более вежливому и, я бы сказал, более опытному. - Еще два слова, синьорина Клара, а то мы и не встретимся никогда!
      - Подумаешь, не велика беда.
      Внезапно в разговор, перебивая друг друга, ворвалось сразу несколько голосов.
      - И как вам только не надоест болтать, сплетницы! - возмущалась женщина.
      - Это вы сплетница, нечего в чужие дела нос совать!
      - Это я-то сую нос! Да я...
      - Синьорина Клара, синьорина Клара (голос явно принадлежал мужчине), скажите номер вашего телефона. Не хотите? А я, знаете, каюсь, всегда питал слабость к римлянкам - ну как магнитом к ним тянет.
      - Я вам его потом дам,- отвечал женский голос (видимо, Франкина). - Разрешите, однако, узнать, кто вы?
      - Я-то? Марлон Брандо.
      - Ха, ха,- дружно рассмеялись невидимые собеседники.
      - Боже мой, до чего же вы остроумны...
      - Адвокат, адвокат Бартезаги! Слушаю, слушаю, это вы? (Голос принадлежал женщине, до сих пор не вступавшей в разговор).
      - Да, да, я. Кто говорит?
      - Это я, Норина, вы меня не узнаете? Я вам позвонила, потому что вчера вечером на работе забыла вас предупредить, что из Турина...
      Адвокат Бартезаги совсем растерялся:
      - Послушайте, синьорина! Позвоните мне попозже. По-моему, не стоит впутывать посторонних в наши личные дела!
      - Э, адвокат (это говорил уже другой мужчина), а назначать свидание молоденьким девушкам стоило?
      - Синьор адвокат Марлон Брандо неравнодушен к римлянкам, ха, ха!
      - Да перестаньте, прошу вас. У меня нет времени слушать вашу трескотню, мне нужно срочно звонить по делу. (Это вмешалась женщина лет шестидесяти).
      - Послушайте только эту мадам! (Я узнал по голосу Франкину). Вы случайно не королева телефонов?
      - Повесьте наконец трубку, неужели вам не надоело болтать? Я, к вашему сведению, жду звонка из другого города, а пока вы...
      - Значит, вы все время подслушивали? Кто же из нас сплетница?
      - Закрой фонтан, дурочка.
      На секунду наступила тишина. Удар попал в цель. В первый момент Франкина не нашлась, что ответить. Потом парировала торжествующе:
      - Ха, ха, ха! От дуры слышу.
      До меня донеслись раскаты смеха. Смеялось не меньше двенадцати человек. Затем снова короткая пауза. Может, все сразу повесили трубки? Или же просто выжидали? Прислушавшись хорошенько, нетрудно было в наступившей тишине уловить слабое дыхание, шорохи, легкое пощелкиванье. Наконец снова раздался приятный беззаботный голосок Клары:
      - Кажется, теперь мы одни?.. Так что же ты, Франкина, все-таки посоветуешь мне надеть завтра?
      В этот момент в разговор вступил незнакомый мужской голос, удивительно красивый, по-юношески свежий, жизнерадостный:
      - С вашего разрешения, Клара, я вам дам совет. Наденьте завтра голубую юбку, ту самую, что вам сшили в прошлом году, фиолетовую кофточку, которую вы недавно отдавали в чистку... и, конечно, черную шляпу с широкими полями.
      - Кто вы такой? - Теперь в голосе Клары звучал легкий испуг. - С кем я все-таки разговариваю? В ответ молчание.
      - Клара, Клара, откуда он все это знает? - забеспокоилась Франкина.
      Мужчина без тени иронии:
      - О, я многое знаю.
      КЛАРА: Ерунда! Просто вы случайно угадали.
      ОН: Угадал? Хотите новых доказательств?
      КЛАРА (в нерешительности): Ну, что ж, послушаем ваши побасенки.
      ОН: Отлично. У вас, синьора,- слушайте меня хорошенько,- есть родинка, малюсенькая родинка... гм... гм... а где - я не решаюсь сказать.
      КЛАРА (поспешно): Вы этого не можете знать.
      ОН: Прав я или нет?
      КЛАРА: Вы не можете этого знать.
      - Так это или не так?
      - Честное слово, ее никто не видел, клянусь, никто, кроме мамы.
      - Значит, я сказал правду.
      В голосе Клары послышались слезы:
      - Ее никто не видел, гадко так зло шутить!
      ОН (миролюбиво): Да я же не утверждаю, что видел ее, вашу маленькую родинку, я лишь говорил, что она у вас есть.
      Вмешался чей-то грубый мужской голос:
      - Хватит паясничать, шут гороховый!
      Незнакомец мгновенно отрезал:
      - Осторожнее на поворотах, Джордже Маркоцци, сын Энрико, тридцати двух лет, проживающий на улице Кьябрера, семь, рост метр семьдесят, женат, два дня назад заболел ангиной и, несмотря на это, курит и сейчас отечественную сигарету. Хватит с вас? Ошибок нет?
      Маркоцци, сразу присмирев:
      - Но кто вы такой? По... позвольте... я... я...
      НЕЗНАКОМЕЦ: Не обижайтесь. Давайте лучше развлекаться. Это и к вам относится, Клара. Ведь так редко удается побыть в такой веселой компании.
      Больше никто не осмелился его перебить или высмеять. Всеми овладело безотчетное чувство страха, словно в телефонную сеть проник таинственный дух. Кто он? Волшебник? Сверхъестественное существо, занявшее место бастующих телефонисток? Сам дьявол? Злой дух? Но голос звучал совсем не демонически, а мягко, ласково:
      - Что вы приумолкли, друзья? Кого испугались? Хотите, я вам спою чудесную песенку?
      ГОЛОСА: Конечно, конечно!
      ОН: Что же вам спеть?
      ГОЛОСА: "Скалинателла"!
      - Нет, нет, лучше "Самбу"!
      - Нет, "Мулен-руж"!
      - "Я потерял сон"!
      - "Эль байон", "Эль байон"!
      ОН: Ну, решайте скорее. А вам, Клара, какая песня больше всего по душе?
      - О, мне страшно нравится "Уфемия".
      Он запел. Возможно, это был самообман, но я в жизни не слышал столь красивого голоса. Этот голос был таким чистым, светлым, чарующим, что меня дрожь пробирала. Пока он пел, мы слушали, затаив дыхание. Потом сразу раздались аплодисменты, крики: "Великолепно! Браво, бис! Это бесподобно! Да вы же настоящий артист! Вам надо петь по радио; вы заработаете миллионы, поверьте моему слову. Спойте же еще что-нибудь!"
      - Только при одном условии - вы все будете мне подпевать.
      Это был странный хор. В разных концах города, далеко друг от друга, связанные лишь тоненькой нитью проводов, совершенно незнакомые люди, кто лежа в кровати, кто стоя в прихожей, кто устроившись на стуле, волнуясь, сжимали телефонную трубку. Никто не пытался, как было в самом начале, глупо шутить, поддеть друг друга, отпустить вульгарную остроту. Благодаря таинственному незнакомцу, не пожелавшему назвать ни свое имя, ни возраст, ни тем более адрес, пятнадцать человек, никогда не видевшие друг друга и ни разу в жизни не встречавшиеся, почувствовали себя друзьями. Каждый воображал, что беседует с необыкновенно красивыми молодыми женщинами, а тем хотелось верить, что их собеседник - интересный, богатый мужчина с бурным, романтическим прошлым. И где-то в центре - удивительный дирижер невидимого хора, каким-то волшебством заставлявший их парить высоко-высоко над черными крышами города. Он-то в полночь и объявил о конце веселой встречи.
      - А теперь, друзья мои, все. Уже поздно. Завтра мне рано вставать... Спасибо за чудесную компанию...
      В ответ - хор протестующих голосов: "Нет, нет, это невозможно. Еще немного, хотя бы одну песенку о, пожалуйста!"
      - Серьезно, больше не могу. Вы уж меня простите. Спокойной ночи, господа и дамы, чудесных вам сновидений, друзья.
      У всех было такое чувство, будто их обидели. Уныло и мрачно все стали прощаться: "Что поделаешь, раз так, то спокойной ночи. Кто бы это мог быть? Ну, что ж, спокойной ночи". Все разбрелись кто куда. Внезапно дома погрузились в ночное безмолвие. Лишь я стоял у телефона и напряженно прислушивался. И вот минуты через две незнакомец прошептал в трубку:
      - Клара, это я... Ты слышишь меня, Клара?
      - Да,- нежно ответила Клара. - Слышу. Но ты уверен, что все уже разошлись?
      - Да, все кроме одного,- добродушно ответил незнакомец. - Он до сих пор только молчал и слушал.
      Речь явно шла обо мне. С бьющимся сердцем я сразу же повесил трубку.
      Кто это был? Ангел? Провидец? Мефистофель? А может быть, вечный дух приключений? Воплощение неожиданного, что ждет нас на каждом углу? Или просто надежда? Древняя, неумирающая надежда, притаившаяся в самых нелепых и странных местах, даже в телефонных проводах, чтобы освободить и возвысить человека?

0

13

AnnA написал(а):

Я уже читала Мустанга - иноходца...Мне правда Дымка больше нравится, но он оч большой

Мне не нравится рассказ. Только концовка. По-моему, если уж читать о животных, так Джеральд Даррелл, Фарли Моуэт, Бернгард Гржимек, Джой Адамсон лучше.

0

14

Эм...ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ прикона!))

0

15

Ммм... прикона!)

0

16

Примечание. Мне очень нравится этот рассказ. Он немного трагичный, но это портит... Ладно прочтите, и обязательно напишите мнение.

Дино Буццати


СЕМЬ ЭТАЖЕЙ


Погожим мартовским утром, проведя в поезде весь день, Джузеппе Корте сошел в городе, где находилась знаменитая лечебница. Он чувствовал легкий озноб, но от вокзала до лечебницы решил дойти пешком. При себе у него был небольшой чемодан.

Врачи обнаружили у Джузеппе Корте начальную форму заболевания и все же направили его в эту известную клинику, которая специализировалась исключительно по таким болезням. Здесь работали первоклассные врачи и было установлено самое современное оборудование.

Джузеппе Корте увидел ее издалека и сразу же узнал — по фотографии на рекламном буклете. Клиника смотрелась превосходно. Белое семиэтажное здание с выступами и нишами смутно напоминало гостиницу. Вокруг росли высокие деревья.

После предварительного осмотра, до начала обследования, Джузеппе Корте поместили в симпатичную палату на последнем, седьмом, этаже. Светлая мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался чудесный вид на один из живописных кварталов города. Все здесь внушало спокойствие, дышало гостеприимством, вселяло надежду.

Джузеппе Корте сразу лег в постель, зажег в изголовье лампу и стал читать привезенную с собой книгу. Вскоре вошла медсестра узнать, не нужно ли ему чего.

Джузеппе Корте ни в чем не нуждался. Наоборот, он охотно принялся расспрашивать молоденькую медсестру о лечебнице. Так он узнал о странной особенности этой клиники. Пациенты размещались в ней по этажам в зависимости от своего состояния. На последнем, седьмом, этаже находились самые легкие больные. На шестом — не то чтобы тяжелые, но требующие пристального внимания. На пятом этаже помещались больные с серьезными осложнениями и так вплоть до второго этажа. Здесь располагались пациенты в тяжелейшем состоянии. Ну а на первом этаже содержались практически безнадежные больные.

Необычное это устройство клиники предельно упрощало уход за больными. К тому же, легкие больные могли не опасаться близости тех, чьи дни уже сочтены. Поэтому на каждом этаже царил раз и навсегда заведенный порядок. Это позволяло как нельзя лучше проводить курс лечения.

Все пациенты делились на семь категорий. Этаж представлял собой маленький замкнутый мирок со своими особыми правилами и традициями. Каждым отделением заведовал свой врач. От этого возникали собственные методики лечения. Они в чем-то отличались друг от друга, хотя главный врач направлял работу клиники по единому руслу.

Когда сестра ушла, Джузеппе Корте почувствовал, что его уже не знобит. Он подошел к окну. Перед ним раскинулся незнакомый город. Но не город был ему интересен. Он надеялся разглядеть больных с нижних этажей. Выступы здания позволяли это сделать. Взгляд Джузеппе Корте был обращен на окна первого этажа. Они были где-то далеко и виднелись только сбоку. Ничего особенного он так и не увидел. Почти все окна были плотно зашторены серыми жалюзи.

Тут из окна соседней палаты высунулся мужчина. Какое-то время они приветливо переглядывались, не зная, как нарушить молчание. Наконец Джузеппе Корте первым набрался духу и спросил:

— Вы тоже здесь недавно?

— Да нет, уже два месяца… — отозвался сосед и, помолчав, нерешительно добавил: — Вот брата внизу высматриваю.

— Брата?

— Да, — ответил незнакомец. — Мы поступили в клинику вместе. Случай действительно редкий. Но брату становилось все хуже и хуже. Представляете, сейчас он уже на четвертом.

— Что значит — на четвертом?

— На четвертом этаже, — уточнил сосед. В его голосе звучало столько жалости и страха, что Джузеппе Корте невольно содрогнулся.

— А что, на четвертом лежат совсем тяжелые? — спросил он осторожно.

— Слава богу, они еще не безнадежны, — покачал головой мужчина. — Но веселого, сами понимаете, мало.

— Выходит, — продолжал Корте шутливым и непринужденным тоном, как будто речь шла о чем-то грустном, что его не касается, — если на четвертом лежат тяжелобольные, кого же в таком случае кладут на первый?

— Ну, на первом и вовсе не жильцы. Врачи там бессильны. Тут уже дело за священником. Ну и, конечно…

— Однако больных на первом немного, — перебил его Джузеппе Корте, которому не терпелось услышать подтверждение своих слов. — Почти все палаты наглухо зашторены.

— Сейчас-то немного, а утром было порядком, — горько усмехнулся незнакомец. — Если жалюзи опущены, значит, пациент недавно умер. Сами видите, на других этажах окна раззанавешены. Прошу прощения, — добавил он, медленно разгибаясь. — Как-то посвежело. Пойду-ка я в постель. Всего наилучшего.

Незнакомец исчез, подоконник опустел, окно резко закрылось. Скоро в палате зажегся свет. Джузеппе Корте неподвижно стоял у окна, глядя на опущенные жалюзи первого этажа. Он всматривался в них с болезненным напряжением, пытаясь представить мрачные тайны этого зловещего места, куда больных отправляют умирать. Джузеппе Корте чувствовал немалое облегчение от того, что наблюдает за всем издалека. На город спускались сумерки. Одно за другим загорались многочисленные окна лечебницы. Со стороны она походила на празднично освещенный дворец. И только на первом этаже, у самого подножия крутого фасада, зияли непроглядной темнотой десятки окон.

Данные общего медицинского осмотра успокоили Джузеппе Корте. Обычно склонный предполагать худшее, в глубине души он уже приготовился к суровому вердикту врачей. Он бы ничуть не удивился, если бы врач объявил, что его переводят на этаж ниже. Температура все не спадала, хотя общее состояние было неплохим. Лечащий врач даже приободрил Корте. По его словам, зачатки болезни были налицо, но в легкой, очень легкой форме. Вполне возможно, что за две-три недели все полностью пройдет.

— Значит, я остаюсь на седьмом? — озабоченно спросил Джузеппе Корте.

— Разумеется! — отвечал врач, дружески похлопывая его по плечу. — А куда это вы собрались? Может, на четвертый? — рассмеялся он, словно предположил какую-то нелепость.

— Вот и ладно, — проговорил Корте. — А то, знаете, стоит только заболеть, как всякие ужасы начинают мерещиться…

Джузеппе Корте остался в той палате, куда его определили с самого начала. Постепенно он сошелся с другими пациентами — в те редкие дни, когда ему разрешали вставать. Он усердно выполнял предписания врачей и всячески старался поскорее выздороветь. Однако видимых изменений в его состоянии не происходило.

Дней через десять к Джузеппе Корте явился старший фельдшер отделения. Фельдшер обратился к нему с чисто дружеской просьбой. На следующий день в клинику должна поступить некая дама с двумя детьми. Две палаты, как раз рядом с его, были свободны. Не хватало третьей. Не согласится ли господин Корте переехать в другую палату, такую же удобную и просторную?

Джузеппе Корте, естественно, не возражал. Какая ему разница: эта палата или другая? А ну как на новом месте достанется сестра посимпатичней?

— Сердечно вам благодарен, — сказал фельдшер, слегка поклонившись. — От такого человека, как вы, я, признаться, иного и не ждал. Если вы не против, через час приступим к переезду. Учтите, нам придется спуститься этажом ниже, — прибавил он походя, будто речь шла о сущем пустяке. — К сожалению, на этом этаже свободных палат больше нет. Уверяю вас, это временно, — поспешно заметил фельдшер, увидя, что Корте резко сел на кровати и собрался было высказать свое несогласие. — Временно. Через пару дней, как только появится свободная палата, вы сможете вернуться наверх.

— Откровенно говоря, — улыбнулся Корте, намекая тем самым, что он отнюдь не ребенок, — весь этот переезд мне совсем не по душе.

— Что вы, это никак не связано с вашим здоровьем. Я, конечно, понимаю, о чем вы. Но дело не в этом. Просто нужно оказать любезность даме. Ей очень важно быть поближе к своим детям, вот и все. И не подумайте, — заключил он со смехом, — будто здесь кроется что-то еще!

— Как знать, — проронил Джузеппе Корте. — Только сдается мне, что это плохой знак.

Так Корте перебрался на шестой этаж. Он был уверен, что переезд никак не связан с болезнью или ее обострением. Однако сама мысль о том, что теперь между ним и обычным миром, миром здоровых людей, возникло вполне ощутимое препятствие, была ему неприятна. На седьмом этаже, в пункте прибытия, еще чувствовалась общность с другими людьми. Привычная жизнь, можно сказать, продолжалась. На шестом вы попадали в настоящую больницу. Поведение врачей, сестер, да и больных было уже другим. На шестом этаже открыто говорили, что здесь действительно содержатся больные, хотя и не в тяжелой форме. Пообщавшись с соседями из разных палат, сиделками и врачами, Джузеппе Корте смекнул, что в этом отделении отношение к седьмому этажу явно несерьезное. Там, мол, не больные, а так — шибко мнительные. Строго говоря, только с шестого все и начинается.

Джузеппе Корте догадывался, что вновь подняться на седьмой, туда, где ему положено находиться в соответствии с предписаниями врачей, будет нелегко. Чтобы вернуться, он должен запустить непростой механизм, приложить для этого хотя бы небольшое усилие. Если же он так и будет сидеть сложа руки, никто и не подумает перевести его наверх, к “почти здоровеньким”.

Про себя Джузеппе Корте решил не поступаться правами и не идти на поводу у обстоятельств. Соседям он все твердил, что попал сюда на денек-другой, что сам переехал на нижний этаж из уважения к даме и что, как только освободится палата, он снова поднимется на седьмой. Его слушали без особого интереса и как-то вяло поддакивали.

Поговорив с новым врачом, Джузеппе Корте уверился в своей правоте. Врач признавал, что Корте вполне мог находиться на седьмом этаже. У него была аб-со-лют-но лег-кая форма — для большего эффекта он произнес свое заключение по слогам. Впрочем, по его мнению, на шестом этаже уход и лечение даже лучше.

— Знаете, давайте не будем, — прервал его больной. — Вы же сами сказали, что мое место на седьмом. Вот я и хочу обратно на седьмой.

— Никто и не возражает, — парировал врач. — Мое дело — дать вам совет. И я говорю не как врач, а как иск-рен-ний друг. Повторяю, у вас вполне легкая форма, не будет преувеличением сказать, что вы и вовсе не больны. От аналогичных форм ваш случай отличается разве что более широким охватом. Скажу проще: интенсивность болезни минимальная, но масштаб значительный. Процесс разрушения клеток, — Джузеппе Корте слышал это пугающее выражение впервые за время пребывания в клинике, — процесс разрушения клеток бесспорно находится в самой начальной стадии. Возможно, он еще и не начинался. Однако общая тенденция, повторяю, тенденция направлена на одновременное поражение обширных участков организма. Вот почему, на мой взгляд, вам следовало бы полечиться здесь, на шестом. У нас вы пройдете курс интенсивной терапии, рекомендуемый в подобных случаях.

Спустя несколько дней Джузеппе Корте сообщили, что генеральный директор клиники, после долгих консультаций с коллегами, внес изменение в порядок распределения больных. Уровень каждого из них, если так можно выразиться, снижался наполовину. В зависимости от течения болезни лечащие врачи делили пациентов на две категории (так сказать, для внутреннего пользования). Теперь более низкая категория в обязательном порядке переводилась этажом ниже. Скажем, половина больных с шестого этажа, у которых выявлена прогрессирующая форма заболевания, должна была переехать на пятый, а больные потяжелее с седьмого этажа — на шестой. Нововведение сразу понравилось Джузеппе Корте. Теперь ему будет проще вернуться к себе на седьмой.

Стоило Корте поделиться своими планами с медсестрой, как его немедленно огорошили. Он тоже будет переведен, но не наверх, на седьмой этаж, а вниз — на пятый. По какой-то причине, о которой сестра толком ничего не знала, Корте зачислили в “тяжелую” категорию пациентов шестого этажа, и теперь он переходит на этаж ниже.

Оправившись от первоначального шока, Джузеппе Корте рассвирепел. Он кричал, что его водят за нос, что он не желает слышать ни о каком переводе на нижние этажи, что возвращается домой, что знает свои права и что администрация клиники не может так бесцеремонно игнорировать диагноз врачей.

Пока он вовсю надрывался, пришел врач, чтобы как-то его угомонить. Врач посоветовал Корте успокоиться, не то у него опять скакнет температура, и объяснил, что произошло недоразумение, по крайней мере отчасти. Он вновь подтвердил, что в принципе Джузеппе Корте должен содержаться на седьмом этаже, но тут же добавил, что имеет по данному случаю несколько иное мнение, хотя и сугубо личное. По сути дела, такая болезнь в известном смысле могла быть причислена к шестой категории сложности, учитывая обширную зону поражения. Он и сам не понимает, каким образом Корте попал в тяжелую категорию шестого этажа. Вероятно, секретарь, как раз этим утром звонивший из дирекции, чтобы уточнить клинический диагноз Джузеппе Корте, что-то напутал, записывая медицинские показания. Скорее всего, дирекция сознательно “занизила” его оценку состояния больного: он считается опытным, но излишне снисходительным врачом. В общем, доктор рекомендовал Корте прежде всего не волноваться и не возражать против перевода. Главное, нужно думать о лечении, а не о том, где лежать.

— Относительно лечения, — прибавил напоследок доктор, — Джузеппе Корте не пожалеет. У лечащего врача с пятого этажа намного больше опыта. Таково негласное правило клиники: чем ниже вы опускаетесь, тем лучше становятся врачи. По крайней мере, так считает дирекция. Палаты везде такие же уютные, со всеми удобствами. Из окон прекрасный вид. Только начиная с третьего этажа и ниже, обзор заслоняют верхушки деревьев.

К вечеру у Джузеппе Корте обычно повышалась температура. Он все слушал и слушал пространные объяснения врача, чувствуя, как его одолевает усталость. Под конец у Корте не было ни сил, ни желания и дальше противиться несправедливому переводу. Без всяких возражений он позволил перевезти себя.

Оказавшись на пятом этаже, Джузеппе Корте узнал — и это стало для него хотя бы и слабым, утешением, — что, по единодушному мнению врачей, сестер и больных, он был наименее тяжелым во всем отделении. На этом этаже ему, по большому счету, повезло. С другой стороны, Корте мучила мысль о том, что между ним и миром нормальных людей появилось теперь целых две преграды.

Приход весны ощущался во всем. Воздух становился теплее, но Джузеппе Корте уже не выглядывал в окно, как в первые дни. Правда, эти страхи были сущим вздором. Стоило Корте взглянуть на окна первого этажа, как чувства его приходили в смятение, а по телу пробегала непривычная дрожь. Большинство окон по-прежнему были закрыты и казались гораздо ближе.

Тем временем болезнь как будто стабилизировалась. Спустя три дня на правой ноге Джузеппе Корте появилась сыпь, что-то вроде экземы. Прошел день, другой, а сыпь никак не сходила.

— Подобные высыпания, — пояснил врач, — совершенно не связаны с основной болезнью. Такая реакция встречается даже у самых здоровых людей. Для эффективной профилактики необходимо пройти курс интенсивной гамма-терапии.

— А у вас она применяется? — спросил Джузеппе Корте.

— Еще бы, — с гордостью ответил врач. — Наша клиника располагает всем необходимым оборудованием. Есть тут, правда, одно затруднение…

— Какое еще затруднение? — спросил Корте, смутно предчувствуя недоброе.

— Ну, “затруднение”, пожалуй, сильно сказано, — поправился врач. — Я имел в виду, что аппарат для гамма облучения находится только на четвертом этаже, а я бы вам сейчас не рекомендовал трижды в день проделывать такой маршрут.

— Как же быть?

— Желательно запастись терпением и до того, как раздражение не будет полностью устранено, переехать на четвертый этаж.

— Довольно! — в отчаянии вскрикнул Джузеппе Корте. — Хватит с меня переездов! На четвертый этаж я перееду только вперед ногами.

— Смотрите, конечно, сами, — заметил врач примирительным тоном, стараясь на него не давить, — но учтите, что как лечащий врач я запрещаю вам ходить вниз по три раза в день.

Самое неприятное заключалось в том, что сыпь не только не проходила, а стала медленно разрастаться. Джузеппе Корте совсем потерял покой и все ворочался в постели. Он злился еще три дня, пока наконец не уступил. Корте сам попросил врача назначить ему курс облучения и перевести на нижний этаж.

На четвертом этаже Джузеппе Корте порадовался про себя тому, что здесь он явное исключение. Больные этого отделения были крайне тяжелыми, они практически не вставали. Он же позволял себе роскошь дойти из своей палаты до процедурной и обратно — под удивленные и одобрительные возгласы медсестер.

В разговоре с новым лечащим врачом Джузеппе Корте упирал на свое особенное положение. Подумать только: больной, законное место которого на седьмом, вдруг скатился на четвертый. Вот пройдет эта сыпь, и он тут же вернется наверх. Никаких новых отговорок он не допустит. Он по праву должен быть на седьмом этаже.

— Конечно на седьмом, на каком же еще! — ухмыльнулся врач, заканчивая осмотр. — Вечно эти больные напридумывают! Да я первый удостоверю, что дела ваши неплохи, так что радуйтесь. Из истории болезни видно, что резкого ухудшения нет. Но между всем этим и седьмым этажом, простите меня за прямоту, есть кое-какая разница! Повторяю, ваш случай еще не такой тяжелый, но болезнь есть болезнь!

— Тогда на какой этаж, — внезапно зарделся Джузеппе Корте, — на какой этаж вы бы меня поместили?

— Ну, знаете ли, так сразу и не скажешь. Пока что я провел только предварительный осмотр. Для окончательного решения понадобится не меньше недели.

— Хорошо-хорошо, — не унимался Корте, — но хотя бы примерно вы можете сказать?

Чтобы успокоить пациента, врач для вида призадумался, затем кивнул самому себе и отчетливо произнес:

— Ну, знаете ли, в порядке одолжения скажу, что вообще-то вас можно положить на шестой! Да-да, на шестой, — добавил он, как будто убеждал самого себя.

Доктор полагал, что таким образом угодит пациенту. Однако на лице у Джузеппе Корте отразилась растерянность. Больной осознал, что врачи с верхних этажей обманывали его. Вот и новый врач, вероятно более умелый и добросовестный, — и тот в глубине души считал, что место Джузеппе Корте не на седьмом, а скорее на пятом и к тому же в категории тяжелых больных! Корте испытал острое разочарование. В тот вечер у него резко поднялась температура.

Время, проведенное Джузеппе Корте на четвертом этаже, было самым спокойным с момента его поступления в клинику. Лечащий врач оказался человеком на редкость приятным, внимательным и отзывчивым. Он подолгу засиживался у Корте. Они говорили на самые разные темы. Корте охотно поддерживал беседу, рассказывая о своей адвокатской практике и вообще о светской жизни. Он старался убедить себя в том, что еще относится к здоровым людям, что, как и прежде, связан с деловым миром, что живо интересуется общественными событиями. Но из этого ничего не получалось. Рано или поздно беседа неизменно заходила о болезни.

Желание добиться хоть какого-то улучшения превратилось для Джузеппе Корте в наваждение. С помощью гамма-терапии распространение сыпи было остановлено, но снять ее так и не удалось. Каждый день Джузеппе Корте без конца говорил об этом с врачом. Он сохранял присутствие духа и даже пробовал шутить, но без особого успеха.

— Скажите, доктор, — спросил он однажды, — как там процесс распада моих клеток?

— Боже, что за словечки! — пожурил его врач. — И от кого это вы нахватались? Так дело не пойдет! А еще больной называется! Чтобы больше я от вас ничего подобного не слышал.

— Ладно-ладно, — перебил его Корте, — но вы все-таки не ответили.

— Сейчас отвечу, — вежливо сказал врач. — Процесс разрушения клеток, выражаясь этим языком, в вашем случае сведен к минимуму, слышите, к минимуму. Хотя я бы определил его как устойчивый.

— Устойчивый, в смысле хронический?

— Не следует приписывать мне того, что я не говорил. Я всего лишь сказал “устойчивый”. Впрочем, так бывает в большинстве случаев. Даже легкие воспаления нуждаются иногда в интенсивном и длительном лечении.

— Скажите, доктор, когда же мне надеяться на улучшение?

— Когда? Прогнозы в подобных случаях делать сложно… Хотя знаете что… — произнес он после короткого раздумья. — Я вижу, у вас просто мания какая-то — поскорее выздороветь… Знаете, что бы я вам посоветовал… если бы не боялся вас рассердить?

— Что же, доктор, что?

— Поставлю вопрос со всей ясностью. Предположим, я сам заболел такой болезнью, пусть даже в легкой форме, и поступил в нашу клинику (лучше, кстати, и не найти). Так вот, с первого же дня, с первого, понимаете ли вы это, я бы не думая лег на один из нижних этажей. Я бы, пожалуй, лег на…

— Первый, — вставил с наигранной улыбкой Корте.

— Типун вам на язык! Первый! — с иронией в голосе ответил врач. — Скажете еще! А вот на третий или даже на второй — это точно. На нижних этажах лечение значительно лучше. Даю гарантию. Оборудование там более мощное и современное, да и персонал поопытнее. Вы знаете, кто у нас вдохновитель всей клиники?

— Уж не профессор ли Дати?

— Он самый. Именно профессору Дати принадлежит авторство нашей методики лечения. Именно он создал проект оснащения клиники. Профессор Дати — наш общий учитель. А практикует он, так сказать, между первым и вторым этажами. Оттуда он излучает свою руководящую энергию. Но поверьте на слово, влияние профессора не распространяется дальше третьего этажа. Чем выше, тем слабее становятся его указания. Они теряют свою значимость и предстают в ложном свете. Сердце клиники у нас внизу. Так что, хотите вылечиться — стремитесь вниз.

— Короче говоря, — голос Джузеппе Корте дрогнул, — вы советуете мне…

— Прибавьте к этому еще и то, — врач был все так же невозмутим, — что в вашем случае мы имеем дело с раздражением кожи. Мелочь, согласен, но до чего надоедливая. Если сыпь еще какое-то время продержится, то недолго и вовсе приуныть. А вы не хуже меня понимаете, как важно для выздоровления присутствие духа. Гамма-терапия сделала только полдела. Вы спросите, почему? Возможно, это случайность. Возможно, облучение недостаточно мощным. Как бы то ни было, на третьем этаже аппаратура куда мощное. Следовательно, вероятность устранения экземы намного выше. А что это означает? Это означает, что как только организм пошел на поправку, — самое трудное уже позади. Если вы на подъеме, обратной дороги нет. Когда почувствуете улучшение, без помех подниметесь к нам и даже выше — на пятый, шестой, а то и на седьмой… Все будет зависеть от ваших “успехов”.

— Вы действительно думаете, что это ускорит лечение?

— Вне всякого сомнения. Я же сказал, как бы я поступил на вашем месте.

Такого рода беседы врач проводил с Джузеппе Корте ежедневно. В конце концов больной совсем измучился от экземы. Вопреки инстинктивному нежеланию спускаться вниз, он решил последовать совету врача и переехал этажом ниже.

На третьем этаже Джузеппе Корте сразу отметил необычное веселье среди врачей и обслуживающего персонала. Странно, ведь здесь лежали больные, внушавшие серьезное опасение. Изо дня в день веселье лишь нарастало. Завязав знакомство с медсестрой, Джузеппе Корте не выдержал и спросил, чему это все так радуются.

— Разве вы не знаете? — отвечала сестра. — Через три дня мы уходим в отпуск.

— Как это — в отпуск?

— Очень просто: третий этаж закрывается на две недели, и весь персонал идет в отпуск. У нас все этажи отдыхают по очереди.

— А как же больные?

— Ну, поскольку больных не так много, два этажа объединяются в один.

— Значит, вы объедините больных третьего и четвертого этажей?

— Нет-нет, — поправила медсестра. — Третьего и второго. Больные с третьего этажа спустятся вниз.

— На второй этаж? — Джузеппе Корте смертельно побледнел. — Мне придется перейти на второй этаж?

— Ну да. А что тут такого? Через две недели мы вернемся из отпуска, и вы переедете в эту палату. И бояться тут, по-моему, нечего.

Однако Джузеппе Корте не на шутку испугался. Какая-то загадочная интуиция подсказывала ему совсем другое. Но он не мог уговорить персонал не брать отпуск. К тому же Корте был уверен, что новый, более интенсивный курс облучения пойдет ему на пользу, ведь сыпь почти сошла. Он не решился выдвигать формальных возражений против очередного перевода. Хотя настоял, невзирая на колкости медсестер, чтобы к двери его новой палаты прикрепили табличку: “Джузеппе Корте. Третий этаж. Временно”. Ничего подобного за всю историю клиники никогда не было. Но врачи не стали возражать: при таком вспыльчивом характере, как у Корте, любой запрет мог вызвать у него сильное потрясение.

Надо было переждать две недели, ни больше ни меньше. Джузеппе Корте стал считать дни с жажным упрямством. Он неподвижно лежал в постели и часами рассматривал мебель. На втором этаже мебель была уже не новой и не радовала глаз, как в палатах верхних отделений. Здесь она была массивнее, солиднее и строже. Время от времени Джузеппе Корте напрягал слух: с нижнего этажа, этажа смертников, отделения “обреченных”, до него как будто доносились глухие предсмертные стоны.

Все это, конечно, не могло не угнетать Корте. Он лишился душевного покоя, а болезни это только на руку. У него постоянно держалась высокая температура, росла общая слабость. Лето было в полном разгаре. Окна почти все время держали открытыми. Но из них не видно было ни городских крыш, ни самих домов. Только сплошная зеленая стена деревьев, окружавших лечебницу.

Прошла неделя. Около двух часов дня в палату неожиданно вошли фельдшер и трое санитаров. Они толкали перед собой каталку.

— Итак, мы уже готовы к переезду? — спросил фельдшер добродушно шутливым голосом.

— Какому переезду? — с трудом произнес Джузеппе Корте. — Опять вы со своими шуточками. Третий этаж еще целую неделю в отпуске.

— А при чем здесь третий этаж? — возразил фельдшер непонимающим тоном. — У меня предписание отвезти вас на первый. Вот смотрите, — и он протянул бланк о переводе на нижний этаж. Бланк был подписан самим профессором Дати.

Ужас и гнев, переполнявшие Джузеппе Корте, вырвались наружу. Весь этаж огласился яростными, нестихающими криками.

— Ради бога, тихо, тихо, — взмолились санитары. — В отделении тяжелые больные.

Но не тут-то было.

На крики примчался заведующий, воспитанный и обходительный человек. Узнав, о чем речь, он взглянул на бланк и выслушал Корте. Затем сердито повернулся к фельдшеру и сказал, что произошла какая-то ошибка, что он не давал подобных распоряжений, что с некоторых пор в отделении царит страшная неразбериха и что от него вечно все скрывают… Отчитав как следует фельдшера, он вежливо заговорил с больным и принес ему свои глубокие извинения.

— Все дело в том, — сказал врач, — что буквально час назад профессор Дати уехал в краткосрочную командировку и вернется не раньше чем через два дня. Я крайне огорчен, но его распоряжение отменить нельзя. Поверьте, он сам об этом пожалеет… Надо же! Ума не приложу, как такое могло случиться?

Джузеппе Корте сотрясала непрерывная дрожь. На него жалко было смотреть. Самообладание покинуло Корте окончательно. Страх охватил его, как ребенка. Из палаты Корте еще долго разносилось отчаянное рыдание.

И вот, по какому-то вопиющему недоразумению, Джузеппе Корте прибыл на конечную остановку — в отделение смертников. Это он-то, чье состояние, по мнению самых придирчивых врачей, позволяло ему с полным правом лежать на шестом, если не на седьмом этаже! Положение было настолько нелепо, что Джузеппе Корте так и подмывало рассмеяться в голос.

Он лежал вытянувшись на кровати. По городу медленно плыл жаркий летний полдень. Корте смотрел в окно на зеленые деревья, и ему казалось, будто он попал в какой-то призрачный мир. Мир состоял из диковинных стен, выложенных стерильной плиткой, холодных мертвецких покоев и белых человеческих фигур, пустых и безучастных. Ему вдруг почудилось, что деревья за окном тоже ненастоящие. Скоро он полностью в этом убедился, заметив, что листья на деревьях совсем не шевелятся.

Эта догадка настолько взволновала Джузеппе Корте, что он вызвал сиделку и попросил дать ему очки для дали, которыми в постели обычно не пользовался. Только тогда он немного успокоился. В очках он все же разглядел, что деревья настоящие, а листва хоть и легонько, но колышется на ветру.

Сиделка вышла. С четверть часа в палате стояла полная тишина. Шесть этажей, шесть ужасных бастионов давили по чьей-то оплошности на Джузеппе Корте всей своей неумолимой тяжестью. Сколько же лет, именно лет уйдет у него на то, чтобы взобраться на край этой пропасти?

Почему это в палате стало так темно? Ведь сейчас еще день. Из последних сил Джузеппе Корте, скованный, точно параличом, странным оцепенением, взглянул на часы, стоявшие на тумбочке возле кровати. Половина четвертого. Отведя глаза, он увидел, как жалюзи, повинуясь таинственной воле, медленно опускаются, преграждая путь свету.


P.S. Просьба. НАПИШИТЕ Ваши впечатления.

0

17

ХеХ... да трагично немного...

0


Вы здесь » [.Спирит- Душа Прерий.] » Беседка » Читайте!. И пишем мнение